По телу проносится яростная, будто электрический ток, волна дрожи. Забываю о том, что минуту назад мне было холодно. Ведь сейчас жарко.

«…– Ты нужна мне.

– И ты мне нужен…»

Не знаю, почему именно этот диалог всплывает в моем сознании сейчас. Но я будто заново слышу эти слова. Они проносятся между нами, пока Саша не отворачивается. С неутихающим сердцем я смиренно наблюдаю за тем, как он садится в машину и уезжает.

Перевожу дыхание и подхожу к автомобилю Чарушина. Ни он, ни Лиза не говорят ни слова, когда я забираюсь на заднее сиденье. Молча едем в ресторан, в котором Людмила Владимировна организовывает поминальный обед. На самом деле никому из нас туда не хочется, но должен же кто-то прийти.

Так кто, если не мы?

В зале действительно очень мало людей оказывается. Наверное, еще меньше, чем я ожидала. Игнорировать Георгиева становится непосильной задачей. Хоть он и сидит за другим столом, но, так получается, что прямо напротив меня. Как ни подниму взгляд, так и натыкаюсь.

За нашим столом почти не разговаривают. Да и не едят особо. Только после вина что-то вяло жуют. Но, тем не менее, я узнаю от Дани, что позавчера Сашиному отцу были предъявлены обвинения и до рассмотрения дела в суде, которое назначили на конец января, мерой пресечения избрали только подписку о невыезде.

– А что так слабо? – удивляется Фильфиневич.

– Слабо – в силу того, что ему вроде как необходимо мотаться по клиникам после ранения и проходить реабилитацию.

– Ну-ну…

Я в этот момент поднимаю взгляд и замечаю, как Саша извиняется, поднимается из-за стола и выходит из зала. Не могу не встать и не пойти следом.

Завтра я улечу в Париж. Вдруг нам больше никогда не удастся увидеться? Вдруг это наша последняя встреча? Вдруг это мой единственный шанс объясниться?

Но едва мы оказываемся вдвоем на террасе, я осознаю, что застрявшее в моем горле дыхание лишает меня возможности говорить.

Услышав хлопок закрывшейся за мной двери, Георгиев оборачивается. При виде меня он лишь слегка хмурится, у меня же напрочь исчезает способность дышать.

На улице минус, а я ощущаю, как по телу стремительно распространяется жар. Когда теплеют щеки, и я понимаю, что они краснеют, мне становится настолько неловко, как не было никогда прежде с Сашей. Хоть под землю проваливайся!

Не знаю, что и было бы, если бы мой взгляд в этот момент не скользнул вниз и не распознал в руках Георгиева сигарету.

Негодование заставляет меня сделать резкий вдох.