Саша тяжело и тихо выдыхает.

Я понимаю, что он и этот арест считает справедливым. Но я так же знаю, как бы умело он это ни скрывал, что ему от этого очень больно.

47

47

Никаких чудес.

© Александр Георгиев

– Конец света, что в городе творится! – произносит Титов с забавнейшим для его возраста театральным удивлением, едва переступив порог моего кабинета. – Вот это зачистка! В СИЗО, понимаете ли, заканчиваются койко-места! – выкатывая нижнюю губу, качает головой. И словом, и мимикой выказывает, как сильно впечатлен происходящим. – Но знаешь, я готов спонсировать постройку дополнительного корпуса. Уже Града поставил в известность, – все это выдает по пути к моему столу. – Ах, как мне это знакомо! Ах, какое чудеснейшее дежавю! – с ухмылкой прижимая к груди ладонь, не спешит опускаться в кресло. Воздевая руки к небу, упирается взглядом, естественно, в потолок, но это не умаляет яркости сцены. – Господи! Я прям спать не могу, как меня все это прет! – сообщив последнее, морской владыка, наконец, выключает своего гениального актера. Опускается в кресло и с усмешкой толкает: – Привет.

– Добрый день, – отзываюсь я глухо. К сожалению, радоваться, как он, неспособен. Все, что чувствую – сухое удовлетворение и спокойствие за безопасность Сони. – Никаких чудес. Вы-то, Адам Терентьевич, точно в курсе.

– Угу, – подтверждает он. – Потому и тащусь от результата. Ну что сказать? – с той же важной улыбкой разводит руками. В гримасах ему, конечно, равных нет. Харизма бешеная. – Ты крут, темный Прокурор. Ты очень крут. Не думал, что меня кто-то переплюнет.

Я планомерно вздыхаю и, поджимая губы, отвожу взгляд.

– Кто-то же должен наводить в этом городе порядки. Раз в сорок лет.

– Ага, аккурат сорок. Вселенная циклична.

– Да, – соглашаюсь так же сухо.

– Только на твоем лице триумфа не видно. Думал, мы после твоей выписки пир на весь мир закатим.

– Ну как бы… Я вдовец. Какой пир?

– Да… Но что-то мне подсказывает, мрачный ты такой отнюдь не поэтому.

Снова вздыхаю.

– Отнюдь.

В душе пустота. И я, сука, такой крутой, не знаю, чем ее заполнить. Сердце в этот раз тихо и медленно умирает. Но, мать вашу, болит при этом так сильно, что кажется, сдохну до того, как оно иссохнет.