Пока я проживаю все свои эмоции, грудь будто лезвием на мельчайшие полоски сечет. Но, по правде, путем этой перекройки я впервые четко ощущаю, что воскрес в своем собственном теле и вернулся домой. Будто все предыдущие разы случался какой-то сбой, и я оказывался не там и не тем. Но, стоит признать, все эти клоны помогли мне пройти путь, который в самом начале казался непреодолимым.

Война закончена. Лабиринт покинут. Последняя шкура сброшена.

Я гол, уязвим и вместе с тем силен как никогда.

Потому что впереди у меня жизнь, которую я, мать вашу, безумно хочу жить. Ради безопасности всех будущих поколений утвердить на земле свою власть, за которую сражался потом и кровью. Сделать свою Соню-лав снова счастливой. Уговорить ее стать Георгиевой. И, возможно, когда-нибудь, убедить родить мне сына. Но даже если она и не захочет, ее одной мне будет достаточно.

Соня вздрагивает, когда я обнимаю крепче. Раз, второй… И в какой-то миг я понимаю, что это не волнение, которое она продолжает проживать во сне. Ей холодно. Ступни и ладони ледяные. Оглаживаю руками, она постанывает и содрогается еще явственнее.

Шмыгнув носом, растираю пальцами лицо и поднимаюсь на ноги. Однако, едва опускаю Соню на кровать, она сразу же просыпается.

– Не уходи, – шепчет, пока я натягиваю одеяло.

Молча перевожу дыхание и осторожно ложусь рядом.

Она не смыкает глаз. Смотрит в мои. И я, естественно, не могу разорвать этот контакт.

– Покажешь мне свои раны?

Первым порывом хочу выдать отказ, но пока смачиваю пересохшие губы языком, вспоминаю, что должен идти ей навстречу, а не в обход.

«Она меня любит, поэтому волнуется», – говорю себе, маниакально смакуя первую часть этого предложения.

– Только если пообещаешь не плакать, – выдыхаю глухо.

Все еще не верю в то, что мы снова лежим вместе в кровати.

– Обещаю, – выдает Соня, неспешно принимая сидячее положение.

И, блядь… Конечно же, она меня обманывает.

Когда я сажусь и, расстегнув несколько верхних пуговиц, сдираю рубашку через голову, на длинных ресницах Солнышка моментально повисают, как роса, слезы. Притискивая к губам ладонь, она, очевидно, пытается сдержать всхлипывания. Но они так и так просачиваются скулежом, разрывая мне сердце на свежие ошметки.

– Блядь, Соня… Ты же обещала, – толкаю с укором, который пропитан собственной мукой. – Вот поэтому я не хотел тебя видеть в больнице…

Договорить не успеваю, как она, отнимая руку от своего рта, притискивает ее к моему.

– Замолчи, Саша, замолчи! – шепчет горячо. – И запомни: если когда-нибудь ты, не дай Бог, окажешься в больнице снова, я буду там! И да, я буду плакать! На все это, если ты хочешь быть со мной, я имею полное право!