– Очень страшные вещи говоришь, Юра! Она чуть не умерла, а ты про рельсы, про картины… Господи, как вспомню тот день!.. – мама закрыла лицо руками.

– Вы меня извините, пожалуйста. Я просто много думал обо всем. И мне показалось, что надо сказать. Извините. И вот после того, что я сказал, вы сами понимаете, что страшно видеть ее симпатию. А если я у нее в голове тоже как образ какой-то… Я не хочу играть роль. Я Машу четко вижу и хочу, чтобы меня четко видели.

– Очень здраво, – мама кивнула. Она выглядела уставшей и уязвимой. Кажется, вот так ткнешь в нее пальцем, и место тыка уйдет внутрь, будто мама очень мягкая и полая изнутри.

– И вы… – он замялся. – Вы еще у Маши все-таки спросите про этого вашего, который благоприятное впечатление произвел…

Я нарочито громко потопала ногами на лестнице, даже кашлянула и вошла в кухню. Мама налила мне чай, отрезала кусок торта и оставила нас с Юрой, окинув меня внимательным взглядом.

– Выспалась, соня-засоня? – улыбнулся он.

Мы недолго почаевничали, потом Юра засобирался домой. Он настойчиво отнекивался от того, чтобы я его провожала, но меня было не остановить.

Шли под хлопьями снега, которые были такими большими, что походили на березовые листы и так же медленно, как упавшие листья, опускались на землю. Мы молчали. Даже глупо, я выбралась с ним, чтобы сказать правду обо всем, и вот так бездарно не нахожу никаких слов…

Вдруг послышался шум электрички. Стало страшно, будто сейчас он уедет и я его больше никогда не увижу. В голове заметались мысли.

– Юр!

– А?

– Я ваш с мамой разговор слышала.

Он молчал и настороженно смотрел на меня.

– Я, знаешь, что хотела сказать? Когда мы познакомились, ты мне сначала не понравился, а потом я считала тебя скучным, как лужа. Представляешь, так и говорила! – Юра недовольно кашлянул. Грохот электрички усиливался и приближался, поэтому я, забыв обо всем, отбарабанила следующее: – Зато потом я разглядела очень важное: ты добрый и порядочный, Юр. Ты – как Земля, которая вертится и не предает нас, землян. Я это в тебе ценю, Юр. И если это твой образ, то тогда я не знаю, тогда грустно жить. А если не образ, значит, я вижу тебя четко, вот!

Он молчал. Я робко подошла к нему поближе и коснулась руки: тронула мизинцем его ладонь. Его пальцы тоже дернулись, но осторожно, как ресницы.

«Тебе тоже надо сделать шаг, я одна не могу», – думала я и смотрела на него.

С оглушающим грохотом около нас остановилась электричка. Несколько бабушек с большими сумками вышли.

Юра убрал руки в карманы, покрутил головой, будто решая, что делать, а потом все-таки запрыгнул в электричку. До того как двери закрылись, я успела запустить в него небольшой ком снега. Попала в спину. Он удивленно обернулся. Я показала ему язык, он улыбнулся.