– Да круто все на самом деле. Ты почувствуй только… У меня ЕГЭ на носу, я ни фига не готовлюсь, и то гармонию только что обрел. Так что давай, осознай счастье.
– Чего это ты гармонию обрел?
– Потому что круто все, Маша! Смотри, над нами небо, и оно не падает. Каким-то чудом весь мир продолжает работать на честном слове. И ни разу слово свое это честное мир не нарушил, прошу заметить. На порядочности, получается, строится жизнь. И я как-то… очень рад это понять. Приятно стало. Рисуй давай ангела, украшай землю.
Я улыбнулась – до того мне понравились Юрины слова.
Вечером, когда Юра уже ушел на электричку, выглянула во двор. Снег к этому времени почти засыпал наши глубокие – а мы старались от души – отпечатки в сугробе, но как-то все равно очень хорошо на душе стало. И Юра славный.
Я стала очень придирчива к еде. Мама сегодня немного возмутилась:
– Что ты там высматриваешь в тарелке? Пюре морем не станет. Ешь.
Я, конечно, послушалась и зачерпнула ложку, но тщательно пережевала то, что ела. Не смогу вспомнить день, когда у меня это появилось: вдруг – вот прямо совсем вдруг! – стала бояться увидеть
И я пытаюсь говорить себе, что это ерунда, что еду готовит мама и что прошлым летом я даже ела в придорожном кафе с папой, когда мы ехали к бабушке и дедушке, и ничего – выжила!.. А страх все равно не уходит. В выходные папа привез целую коробку пирожных, типа «Анны Павловой», так я с каждой соскребала крем и рассматривала, чтобы под ним ничего не было.
Психиатру я об этом не говорила, потому что глупость, а вот Юре не соврала, когда он спросил, почему я так серьезно настроена прошерстить торт, украшенный сверху взбитыми сливками.
– Ну съешь ты что-нибудь противное, пусть даже таракана. И что? Прикол не в том, чтобы разглядеть гадость, хотя это, конечно, было бы хорошо, а в том, чтобы ее переварить и не травануться. Да даже травануться… Тоже ничего страшного, организм в любом случае оклемается.
Я решила признаться:
– Юр?
– А?
– Я ведь знаю, откуда у меня этот страх.