Мальфрид едва сдержала непочтительный смех. Мистина был очень рослым мужчиной и на голову возвышался над дружиной; Лют же был лишь чуть выше среднего.
– Будь жива! – в это время Лют заметил ее возле прабабки и подошел, улыбаясь отчасти снисходительно, как привык, отчасти с удивлением и восхищением. – Ну ты выросла – не узнать! Зорей цветешь!
Мальфрид не так чтобы вытянулась ростом за последние годы – так Лют обозначил перемену, превратившую нескладную девчонку в яркую молодую женщину. Поцелуй его был полон чувства; по повадкам более грубый, чем старший брат, Лют зато был куда более искренним человеком. Со Свенельдичем-младшим Мальфрид была знакома очень хорошо, даже дольше, чем со старшим. Они прожили в ближайшем соседстве почти всю жизнь: до Древлянской войны – в Искоростене, после – в Киеве, на Свенельдовом дворе. В детстве и юности тринадцать лет разницы в возрасте – это целая пропасть, и близкой дружбы между ними не водилось, но с пятилетнего возраста и до своего отъезда из Киева Мальфрид видела Люта чуть ли не каждый день. Сейчас ему было ровно тридцать лет; с годами более ярко проявлявшийся собственный нрав делал его менее похожим на Мистину, но это было видно тем, кто хорошо знал обоих, а дальним знакомым сходство лиц бросалось в глаза сильнее.
Однако Лют не удивился, застав ее здесь. Стало быть, знал заранее. От Велебрана, разумеется. Но тогда неизбежно об этом знает и Святослав… Мальфрид очень хотелось спросить, не сказал ли Святослав чего-нибудь о ней, но она не решилась. Лют ни о чем таком не упомянул.
Лют пришел в словенскую землю вместе со Святославом, но не хотел стоять общим станом позади Новых Дворов: там и так было тесно.
– Ты понимаешь, госпожа, когда полтысячи человек… живет на одном поле, там скоро становится некуда ступить, – улыбаясь, говорил он. – К тому же мои люди могут не поладить с княжьими, а нам ни к чему лишние раздоры.
При этом Мальфрид метнула в него понимающий насмешливый взгляд. Не поладить! Ей вспомнился пир по случаю приезда Эльгиных послов из немецких земель – в ту последнюю зиму, что она, Малуша, провела в Киеве. Тогда послы заспорили с людьми Болвы, собиравшими дань, кто виноват в раздорах на земле Бужанской: вот Лют, слегка присев, с размаху бьет с правой Игмора, сотского гридей, прямо в челюсть; взмахнув руками и боднув воздух бородой, здоровяк Игмор летит спиной на стол, на Люта набрасывается Болва и сгребает за горло… Начинается всеобщая свалка, летают блюда и ковши, падают столы…
Позволение Сванхейд дала, и вскоре у внешнего причала перед посадом выстроилась длинная вереница лодий. Лют привел полторы сотни человек – у него ведь был к Сигвату свой счет кровной мести. Пока его люди, под присмотром сотского, перетаскивали пожитки на луг и ставили стан, он сидел у Сванхейд и рассказывал обо всех делах Киева и тамошних родичей. От Велебрана он уже знал, что Сигват убит и у него теперь есть выбор: вызвать на бой его брата либо сына, чтобы взыскать свой долг кровью, или принять от них виру серебром. Но это занимало его, как Мальфрид скоро поняла, меньше, чем намерение Улеба занять старинный престол в Хольмгарде. Он явно был воодушевлен возможностью стать дядей, пусть и названным, словенского князя; в его ореховых глубоко посаженных глазах блестело оживление, но и неуверенность. Лют не ведал страха и сомнений, когда точно знал, что следует делать, но вот