Подумав о тех днях, Мальфрид крепче прижала к себе сына. В этот миг он стал ей еще дороже. В его имени теперь хранится память о ее отце и даже о таких далеких предках, о каких она не знала. Если бы Володислав деревский видел ее сейчас, то признал бы – его непримиримая борьба прошла недаром. Не принеся прямых плодов, она побудила ее, его дочь, бороться за честь рода, не сгибаясь ни под какими бурями.

Тропа освободилась, и Мальфрид двинулась вперед.

– Ну так вот, – Святослав чуть придержал ее. – Сделано дело. Имя я ему дал. Придет время через десять лет – и меч дам. А уж как он этими дарами распорядится – его будет забота.

Князь киевский не знал: у него самого нет этих десяти лет. Всего семь лет у него остается на то, чтобы добиться вечной славы для себя и обессмертить память своего рода. И уж тем более он не мог знать, что род его будет продолжен только через этого ребенка, чьего рождения он не желал и кому дал имя лишь как выкуп мира со своей отчиной и дединой.

* * *

Веселье продолжалось дотемна. Купалии в этот раз настали всего через два-три дня после гибели Улеба, тогда все были испуганы и подавлены, поэтому настоящего гулянья не получилось. Святослав тогда приезжал в святилище, сам принес бычка в жертву, его гриди потаращились с причала, как юная Горяница прыгает с лодки, увитой зеленью, и плывет назад к берегу. Все обряды были справлены, но даже молодежь быстро разошлась с луговины: матери растащили девок по домам, подальше от пришлых удальцов.

Теперь было другое дело. Святослав примирился с родичами, принес искупительные жертвы в Перынь за то, что при нем был убит его брат Улеб, хотя дело так и не прояснилось и его вина не была доказана. Но то, что им вручен юной законный князь, словене поняли как выкуп возможной вины и теперь смотрели в будущее куда бодрее прежнего.

Правда, не все были готовы к примирению.

– Ты не тревожься, я не забуду, – вполголоса уверял Бера Лют, когда они вышли, с чашами в руках, подышать на берег реки. Лют хорошо понимал, что означает каменное спокойствие родича и его тонкие язвительные речи. – Я с гридьбы глаз не спущу. Икмоша, это хрен лохматый, непременно всплывет. Куда он с упырями своими от князя денется? Он родился в гридьбе, нигде больше жить не умеет. У него мать – та еще сорока, что она проведает, то назавтра весь Киев будет знает. А как появится, мы не пропустим.

– Да у вас там в Киеве людей тыща, – сомневался Бер. – Укроется где…

– Не всю же жизнь ему прятаться. А мой брат – в Киеве тысяцкий, он все норы знает. Мистиша сквозь землю на сажень видит! – с пьяноватой, но уверенной гордостью уверял Лют. – Не уйдут от нас те упыри…