– И думать забудьте! – сквозь зубы отозвалась Светлана, одной рукой сжимая липкую от страха ладошку Патринки, а другой обнимая маленькую Руданку. – Слышите – нет! Ни в коем случае! Вас тогда точно посадят за… за оказание сопротивления! Я уверена, это ошибка! Будут, наверное, проверять документы, а потом… Маша! Не отставай! Надо дойти и поговорить с руководителем этого безобразия, и тогда…

Рядом громко заплакала Сима. Ибриш отошёл к ней, вполголоса, успокаивающе заговорил что-то. Матвей тихо, страшно выругался сквозь стиснутые зубы:

– Да мать же вашу так, сзаду да посуху… Убьёт меня Егорыч теперь!

Рядом с ним, испуганная, непривычно молчаливая, бежала Машка. За плечом её висела Светланина гитара, а в руках девушка держала туфли.

– Мотька… Ну что ты так ругаешься? Нам же всё сейчас объяснят… Ну не может же быть, чтобы… Светка же сказала: документы проверят – и всё!

Матвей сумрачно посмотрел на неё. Открыл было рот, – но, так ничего и не сказав, махнул рукой и отвернулся. Поравнявшись с плачущей Симой, наклонился, молча подхватил на руки одного из её маленьких сыновей, посадил его себе на плечи и зашагал дальше. Поле светлело, искрилось в рассветных лучах бликами росы. Туман уползал к реке. В безоблачном, умытом небе высоко-высоко чертили ласточки и беспечно заливались жаворонки.

Эпилог

Эпилог

– Да ты будешь идти или нет?! Сукин сын! Сейчас в морду закачу! До ночи с тобой возиться?! Навязался мне на шею, паразит…

– Да пожди ты… Сенька… Башка болит… Ой-й, дэвла-а-а, божечка мой, да за что ж такая каторга…

– За то, что мозгов нет! Полдня из-за тебя псу под хвост… Давно бы работали уже! Наши, небось, с самого ранья пашут, я я тут с тобой!..

Стоял полдень, и от густой жары нечем было дышать. В воздухе пахло мёдом. Вовсю цвёл клевер, и золотистая пыльца облаком висела над лугом. Но Семён не замечал всей этой красоты. Все моральные силы уходили на то, чтобы не совершить преступления и не задушить тащившегося следом за ним Лёшку.

С того дня, как они увидели в вагоне отбывающую на гастроли Калинку, Лёшка совсем упал духом. Днём он ещё держался, молча работал вместе с другими цыганами на стройке, грузил на подводы кирпичи и доски, не поднимая глаз, орудовал лопатой. Но по вечерам уходил куда-то один, возвращался в табор пьяным, наутро мучился похмельем, кое-как вставал, тащился вместе с другими на работу. Дважды пропадал на несколько дней, возвращался без денег, чёрный и злой. Разговаривать ни с кем не хотел, орал на Аську, отбирал у неё «напрошенные» копейки. Несколько раз, пьяным, пытался побить дочь, и остановить его смог только Семён. Аська, впрочем, не обижалась, тихонько плакала, объясняла: «Это тоска всё у него… Не обижайтесь, ромалэ!»