– Как что? Искать надо! Ты же знаешь, где он пьёт! Сколько раз ты его приводил! Сходи за ним!

– Тьфу! Искать его ещё! Другого дела мне нет! – рассвирепел Семён. – Посмотри, как наши мужики уламываются! Приходят – с ног валятся! Когда же мне ещё по городу тут бегать… без документов! Вперёд Лёшки твоего арестуют!

Тем не менее, вечером следующего дня, закончив работу, Семён отправился на поиски.

Найти Лёшку большого труда не стоило: друг обнаружился в своём любимом месте, в грязных переулках Болвановки, у знакомых цыган-лошадников, пьяным насмерть. Не желая ссориться с болвановскими, Семён принял предложение посидеть со всеми и выпить водки, но напиваться не стал и сразу после полуночи принялся уговаривать друга вернуться в табор.

Не тут-то было! Лёшка и слышать ничего не хотел. Его тянуло то в слёзы, то в матерную ругань, он проклинал и свою, и Калинкину родню, страшными словами ругал вторую жену и себя самого, пьяно хлюпал носом, сожалея об Аське, которую недавно «побил ни за что», уверял друга, что утопится, и тут же звал его идти по рельсам в этот растреклятый Оренбург, «потому что жена Калинка мне, или нет?!» Семён, понимая, что Лёшке попала под хвост шлея и сейчас с ним лучше не спорить, благоразумно помалкивал и считал минуты до рассвета.

Под утро ему удалось почти насильно вытащить Лёшку из дома болвановской родни и заставить повернуть к табору. Друг упирался, ругался, шатался, дважды засыпал прямо на ходу и падал на землю. К огромному облегчению Семёна, им навстречу не попалось ни одного милиционера.

– Ну, подожди, морэ… Ну, дай только до табора дойти, я тебе так морду набью – живого места не оставлю! Хоть потом до смерти обижайся! – сквозь зубы обещал он Лёшке. Тот в ответ оттолкнул друга, решительно повалился под какие-то замшелые ворота – и намертво уснул. Семён с минуту тщетно пытался его растолкать. Затем выматерился от души, сплюнул, сел рядом, прислонился спиной к холодной, сырой от росы стене – и через минуту храпел тоже.

Он проснулся лишь через три часа, когда солнце стояло уже высоко над городом, а Москва шумела деловито и весело. Мимо бежал народ. Семён вскочил.

– Лёшка! Вставай, чтоб ты подох! День уже! Давно на стройке надо быть! Только милиции нам не хватало! Бумаг-то как не было, так и нет!

Было очевидно, что на стройке сегодня Лёшке не бывать и нужно как-то дотащить его до табора и бросить там отсыпаться. Ругаясь страшными словами, Семён поволок друга прочь от шумных улиц.

Впереди уже мелькали таборные палатки. Дорога была пустынной, белой от зноя. И, чем ближе Семён подходил к знакомым шатрам, тем сильнее поднималось в нём беспокойство. Что-то, хоть убей, было не так в этом полуденном, душном безмолвии. Табор словно вымер. Между шатрами не возились старики, не играли у реки дети, не лаяли собаки. Тишина стояла мёртвая. Острый холодок зацарапал спину. Семён прибавил шагу.