что парень услышал. Мы сидели настолько близко, а кругом была такая тишина,

что казалось можно услышать мысли другого человека.

— А что по-твоему я должен был молчать? — фыркнув, несколько резко изрек

парень в ответ.

Непроизвольно, я погладила его сбитые костяшки, а затем мягко, что было мне

несвойственно, спросила:

— А не должен был?

— Шмелев слишком много базарит, почем зря. Ему бы следовало научиться

говорить жопой, тогда бы все дерьмо, которое из него выливалось было хотя бы

обосновано. Я не даю свои… — оборвался он на полуслове, а затем, кашлянув,

продолжил, — девушек в обиду, когда они мне симпатичны.

Сердце замерло. Вероятно, для людей более сообразительных все было и так

предельно ясно, но для Матильды Марголис, то бишь меня, это было нечто из ряда

вон выходящее. И не потому что Разумовский делал что-то не так, а потому что

видеть и осознать совершенно разные понятия. Я все скидывала на шутку, мол

парню просто делать нечего, вот и мается ерундой, но то, что я нравлюсь этому

смазливому, пижону для меня было, как минимум, странно.

— Я…тебе симпатична?- спросила я, молясь, чтобы он не заметил дрожание моего

голоса.

— Разве это не очевидно?! — хмыкнул он, — Ты странная, — честно добавил. —