– Петр Андреевич, я его могу в какой-то мере понять и пожалеть, но тоже как чужого, постороннего человека, – сказал Паша Петру. – Бесспорно, у него своя жизненная драма. Но только. Подумайте – хорошо, у него была депрессия или, как минимум, тяжелый невроз. Но даже не пытаться все эти долгие годы ей помочь! Ну, знаете, просто деньги, что ли, анонимно посылать! Я так не потому говорю, что мы нуждались, а мне, как каждому мальчишке хотелось того – сего. Хоть – нуждались! И конечно – хотелось. Нет, я полностью отстраненно, будто про другого какого человека, словно читаю рассказ, такое поведение взрослого мужика отказываюсь понять! Вот это – не из-за себя, а из-за нее, из-за мамы.

С другой стороны – я сам. Сейчас он через двадцать с лишним лет сына заиметь. Сына, уже готового, так сказать, получить – взял и захотел.

Но быстро забыть, что он целых двадцать лет такого желания не имел, я не могу!

Петр не нашелся, что на это ответить. Парень был абсолютно прав. Он не отталкивал Куприянова совсем. Он был согласен с ним встречаться, готов присмотреться, постараться привыкнуть, привязаться со временем. Но допустить его в их с матерью семью пока категорически не хотел.

Однако, Куприянов беспокоился не на шутку. Он полагал, что сын нуждается в помощи. И неудивительно.

Молодому Мухаммедшину не удалось вылететь в Брюгге, как он хотел. Когда возбуждение, вызванное приездом в Москву и завершением расследования в «Ирбисе» несколько улеглось, Паша осознал, что о маме пришли неутешительные вести. В Иерусалиме ничего не вышло. Перевод ее в бельгийскую клинику говорит именно об этом.

Неокрепший Паша переволновался, расстроился и слег. Прошел месяц, пока врачи разрешили ему снова вести нормальный образ жизни. Тем временем в Бельгии повторилась то же, что в Израиле. Когда их адвокат Зильбер сообщил, что есть предложение маме перебраться в клинику в Мюнхен, Паша согласился. Он не хотел думать, что это означает во второй раз. Не позволял, попросту, себе, об этом думать.

Ясно, что люди, каждый из которых перенес такое потрясение, Эрна и Паша, нуждаются в сопровождении и опеке, утверждал Георгий Антонович. Петр был с ним согласен. Мало того. Ему пришло в голову…

– Ребята, – обратился он к своим, – Куприяныч волнуется, и я считаю -для этого есть причины. Он хочет, чтобы мы приглядели за Пашей на расстоянии. Я ему ничего не сказал, чтобы не пугать, но сам вот что подумал. Наш «неведомый злодей» умер внезапно. И он сообщил, что действовал чужими руками. У нас тут в Москве он нанял охранное агентство. Потом тоже кто-то для него работал. Кто – мы не знаем. Как не знаем их полномочий и действия контракта. У этого Найденова было много денег. Когда он раскаялся? И раскаялся ли вообще? А может, он заплатил за дальнейшее? И если да – за какое?