Он дошел до разрядки, а следом за ним и я снова достигла ее от его слов.

Закончив, он развязал мои запястья, поцеловал меня в макушку и вышел из комнаты. Его невысказанные слова были ясны и резали, словно лезвие: мы закончили.

Я вернулась в свою комнату, чувствуя себя несчастной, окрыленной, сбитой с толку, разочарованной, поверженной и победившей.

Его слова эхом проносились в моей голове, словно вспышки света во тьме.

Ты даришь мне наслаждение, Персефона.

Сегодня ночью его душа истекала кровью.

И теперь мне предстояло заснуть, окутанной его болью.

После той ночи мы с Киллианом вошли в привычную колею.

Каждый вечер он послушно приходил к нашему совместному ужину, но взял за правило возвращаться домой в три или четыре минуты восьмого, даже если ради этого ему приходилось ждать в своем «Астон Мартине», хмуро глядя на входную дверь, будто на вросший волос, от которого было никак не избавиться.

Киллиан выражал открытое неповиновение, как непослушный ребенок, который хочет посмотреть, как его мать отреагирует на то, что он раздвигает границы дозволенного. Но этот мужчина не ведал границ. Магнат, который всю жизнь требовал и получал все, что пожелает, причем быстро. Он воспитывался нянями, в частных школах-интернатах и гувернантками, которые учили его латыни, хорошим манерам и тому, как завязать галстук четырьмя разными способами.

Но никто не учил его любви.

Терпению.

Состраданию.

Жить, смеяться, наслаждаться ощущением капель дождя на коже.

Никто не проявил к нему человечность.

Возможно, в этом крылась одна из причин, почему ему так нравилось связывание. Оно позволяло ему сохранять контроль даже в тех ситуациях, когда полагалось расслабиться.