Мама сопровождала меня в швейцарскую клинику. Весьма неохотно. Я был одет в пальто, шапку и нацепил солнцезащитные очки, чтобы спрятать мое побитое тело, и пробирался через аэропорт, будто какая-то заштатная знаменитость, пытавшаяся остаться неузнанной. Мать молчала большую часть перелета из Англии в Цюрих, если не считать короткого разговора шепотом, когда стюардессы оказались вне зоны слышимости.

– Твой отец не должен знать.

Такими были ее первые слова.

Не «как ты».

Не «как это случилось».

Твой отец не должен знать.

Я молчал. В конце концов, и говорить было нечего. Она права. Athair не должен знать. В любом случае объяснить случившееся невозможно. В одно мгновение я сидел над учебниками в библиотеке, усердно учился, чтобы, как всегда, закончить лучшим в классе, и чувствовал, как знакомое давление – едва уловимое, необъяснимое напряжение – крадется по моей спине, словно паук, а в следующее уже лежал на полу, избитый до полусмерти, и не знал наверняка, кто это сделал.

Теперь я знал, кто это был.

Это был я.

Я избил самого себя до потери сознания.

– Киллиан Фрэнсис, ты меня слышал? – Мама сцепила пальцы в замок вокруг колена. Лицо – жесткая маска, осанка безупречна.

– Четко и ясно. – Я смотрел в окно на проплывающие мимо облака.

– Хорошо. – Она нахмурилась, глядя в невидимую точку на двери кабины. – Он, так или иначе, обвинит во всем меня. Он всегда винит меня, понимаешь? Совершенно не дает мне продыха.

Моя мать не была плохим человеком. Но она была слабой. Удобной. Особенно сейчас, когда родила моего брата, Хантера, меньше трех лет назад.

Новый ребенок внес напряженность в брак моих родителей. Когда я приезжал к ним в гости летом, они почти не разговаривали друг с другом. А когда мама спросила, не хочу ли я подержать брата на руках, моим первым порывом было ответить «черта с два», но потом она бросила на меня робкий, жалостливый взгляд и сказала:

– Твой отец никогда не берет его на руки.