Это многое объясняло.

Почему Киллиан так любил свои кожаные перчатки – ему не нравилось прикасаться к незнакомым предметам из-за ОКР.

Почему ему так успешно удалось отключиться от собственных чувств, когда они стали представлять сложность.

Почему он все время хрустел костяшками – чтобы выровнять дыхание и успокоиться. Это был нервный тик. Напоминание о том, с чем ему приходилось жить. Он не мог перестать быть тем, кем был. Не до конца. Как бы сильно ни старался.

Почему он всегда был настороже.

Почему годами не обращал на меня внимания вместо того, чтобы поддаться искушению.

– Всех, кроме тебя. Это ведь ты не мог ничего чувствовать.

– Ничего, выжил.

– Выживать недостаточно.

– Теперь я это знаю. – Его полные страсти глаза, мерцая, смотрели на меня. – Благодаря тебе.

Воздух между нами стал густым и напряженным. Он взял меня за руку. Такой простой жест, но мне казалось, будто он ради меня достал звезды с небес. Он прижал мою ладонь к своей груди над сердцем. Оно бешено колотилось под ладонью, яростно стуча в отчаянном стремлении разрушить преграду между нами и прыгнуть в мой кулак.

У самых сильных сердец больше всего шрамов.

– Держи ее здесь, пока я не закончу, – велел он и сделал глубокий вдох. – Я хочу тебя. – Он выставил один палец. – Я всегда хотел тебя с такой жаждой, что щемило в груди и пересыхало во рту. Это одна эмоция. Я ревную тебя и отношусь к тебе как собственник. Если ты вдруг не заметила. – Киллиан выставил еще два пальца. – Я беспокоюсь и боюсь за тебя. Когда я узнал, что ты решила работать на Эндрю, то хотел заживо содрать с тебя шкуру за то, что подвергла себя такому риску ради меня. Вот еще две. – Он распластал всю ладонь, будто прижав ее к невидимой преграде, и выставил все пять пальцев. – Пять эмоций есть, осталось еще пять. Ты сделала меня таким счастливым, каким я не был никогда. И таким же печальным. – Теперь он выставил два пальца на второй руке. – А еще принесла мне немыслимое количество боли и удовольствия. – Теперь только один палец оставался загнутым.

Еще одно чувство, которое он не раскрыл.

Часы на его запястье показывали без пяти пять. Осталось всего пять минут, и тогда желание тетушки Тильды испарится, и у нас не останется времени, чтобы сказать все, что мы хотели.

У меня перехватило дыхание.

– Я люблю тебя, Персефона, – прорычал он. – Люблю чертовски сильно. В какой-то момент я размяк. Пускай я спас тебя от «разбитого сердца», но твое разбитое сердце спасло меня. Десять эмоций – это, конечно, не двадцать семь. Мне еще многое предстоит испытать, но я хочу отправиться в это путешествие с тобой. Мы не Аид и Персефона, Цветочница. Никогда ими не были. Я не утащил тебя навстречу тьме. Это ты вытащила меня на свет. И я беспомощно последовал за тобой. Будучи слеп, я обжегся. Я Икар. – Часы пробили пять. Наши шестьдесят минут истекли. Будильник на телефоне прозвенел, сообщая мне об этом, но я нажала на боковую кнопку, чтобы отключить его. – Я люблю тебя, как он любил солнце. Слишком близко. Слишком сильно. Слишком быстро.