Стояла такая невыносимая жара, что электричество отключилось, и пришлось использовать генераторы, чтобы обеспечить больницу электроэнергией, а моя жена была похожа на жидкую версию себя прежней.

А потом он появился на свет, и все перестало иметь значение.

– А моя учительница в четвертом классе говорила, что из меня ничего не выйдет. – Персефона выбросила кулак в воздух, когда доктор взял ребенка на руки. Она смеялась и плакала одновременно, что, как я выяснил за проведенное с ней время, судя по всему, было вполне приемлемым для человека поведением.

– Как ее зовут? – требовательно спросил я. – Я прослежу…

– Боже, Килл, кому есть дело до мисс Меррил! Дайте мне моего ребенка! – Теперь смеха стало определенно больше, чем слез.

Родившись, Астор не брыкался и не кричал, как все младенцы, будто отвергал саму мысль о том, чтобы покинуть комфорт, тепло и безопасность утробы, в которой был создан.

Он пришел в этот мир тихим и стойким. На самом деле, даже слишком тихим. Настолько, что врач перенес его на ближайший стол, прежде чем мы успели как следует его осмотреть, и начал обтирать его полотенцем и откачивать жидкость у него изо рта.

– Я пытаюсь вызвать первый плач, – спокойно сказал доктор Браксман. – Пульс и цвет в норме, так что я уверен, ничего страшного. Наверное, просто крепкий, стойкий ребенок.

Персефона взяла мою руку и, обливаясь потом, сжала из последних сил. Я удивлен, что она еще не заснула после родов продолжительностью двенадцать часов.

– Килл, – простонала она, зажав рот ладонью. Я притянул ее в объятия, в то же время вытягивая шею, чтобы видеть, что делает доктор Браксман. – Все нормально. Все хорошо. Я пойду посмотрю.

Она кивнула.

Когда я подошел к врачу, который все еще похлопывал и поглаживал моего ребенка в окружении двух медсестер, пытаясь заставить его закричать, у меня по спине прошла нарастающая мощь надвигающегося приступа синдрома Туретта. Сердце бешено колотилось. Костяшки захрустели. Желание защитить своего ребенка пылало во мне так яростно, что я не сомневался: я могу разрушить все здание голыми руками, если с ним что-то случится.

Как только я сделал последний шаг к доктору Браксману, Астор открыл крошечный красный ротик и издал вопль, от которого чуть не разлетелись стекла, сжав маленькие кулачки и потрясая ими в воздухе, как Рокки.

– Вот. Так-то. – Доктор Браксман запеленал моего сына, как бурито, а потом передал мне, придерживая головку. – Десять пальчиков на ручках, десять на ножках, здоровые легкие и свой характер.

Доктор быстро отошел, снова наклонился между разведенных, прикрытых тканью бедер моей жены, и принялся накладывать швы.