— Можно попробовать, — сказала она.

— Вот и ладушки… — Он перегнулся через стол, едва не уронив галстук в тарелку. — Моя визитка. Позвоните в конце недели, обсудим все более подробно.

— …вот на носу у нас пост, — продолжал увлеченно вещать Халатов. — А кто, например, знает рецепт постных щей? Пожалуйста, объясняю подробно — квашеную капусту вы заливаете кипятком и в глиняном горшке ставите в духовку, минут этак на двадцать, на тридцать. Затем отвар сливаете, а капусту солите, смешиваете с мелко нарезанным луком и растираете деревянной ложкой в эмалированной миске с растительным маслом. Затем туда снова вливаете отвар и опять варите… Потом берете грибы — лучше всего белые, конечно, разрезанные на четыре части картофелины и…

* * *

Селетин с досадой бросил трубку на рычаг. Ни городской, ни сотовый телефон у Алены не отвечал. «Она издевается, что ли?..» — с досадой подумал он, оглядывая стены своего кабинета, словно на них был написан ответ.

— Люся, найди мне Потапова, и пусть он принесет образец договора с заказчиком, — сказал он по громкой связи секретарше.

— Хорошо, Роман Аркадьевич…

Пару дней после того, последнего их разговора он злился на Алену — ну зачем, зачем ей понадобилось лезть во все это, зачем тревожить память о Вике!.. И, самое главное, — зачем она остановила его, когда он рвался к Ратманову?! «А в самом деле, что бы я сделал с ним, если б она не остановила меня?» Селетин честно попытался представить, но не смог — потому что теперь в нем словно что-то перегорело.

Он даже не мог сказать, ненавидит ли он сейчас Никиту, — он просто не хотел о нем думать. Как будто тот тоже умер. Вот умер, и все! А об Ивлевой вообще забыл, словно ее никогда и не существовало.

Так ли все было, как рассказала Алена?

Уже не важно, и бесполезно искусственно вызывать в себе гнев против этих людей…

Почему-то он мог сейчас думать только об Алене. О том, как они помирятся, — и у него перехватывало дыхание, когда он представлял детали этого примирения. Роман пытался вернуть себя к мыслям о Вике, о том, как ее жалко, как можно было исправить прошлое, и впервые — не мог.

Он очень этого не хотел, но Вика постепенно превращалась в сон, в печальный, тревожный, радостный, и тем не менее — только сон… Как только он узнал все о том, что произошло больше года назад — узнал имена действующих лиц, подробности и прочее, как только эта страшная и невеселая мозаика сложилась в законченную картину, — так постепенно стала отпускать его боль, преследовавшая все это время.

Он вдруг понял, что свободен теперь.