Коляску тряхнуло. Жан-Жак заерзал на неудобном сиденье, поправил сползшую подушечку. Опущенная шторка неплотно прилегала к стеклу, и в щель мастер видел бегущий за каретой ландшафт. Сначала ехали вдоль Рейна, но вскоре дорога ушла от реки к лесу: густые заросли Шварцвальда с пихтами, елями и уходящими в небеса корабельными соснами перемежались покрытыми снегом полянами, вокруг которых были и дубы, и клены, и буки, и березы. Под солнцем эти поляны взрывались россыпью цветов, как будто усеянные алмазами. Своей красотой они спорили с маленькими радугами, появляющимися между деревьями всякий раз, когда золотые лучи, прорвавшиеся сквозь мрак хвойной чащи, ударяли мириады микроскопических льдинок, взвешенных в легком морозном воздухе. Казалось, и сверкающие поляны, и веселые радуги были здесь для того, чтобы оспорить право леса на свое темное имя.

Садясь в дилижанс в Страсбурге, Жан-Жак был готов ко всему: нередко в оттепель или после дождей дороги раскисали, и пассажиры были вынуждены выталкивать из канав и разлившихся озерами луж увязший в грязи экипаж. Можно представить себе, что потом было с башмаками. Не говоря уже о простуде или, не дай бог, зимней лихорадке, которые так легко заработать в это время года. Но пока им везло: светило солнце, и мороз был достаточно сильным, чтобы дороги не раскисли, однако не таким, чтобы от него не спасала медвежья шкура, уже который год служившая мастеру одеялом. Последние несколько дней снег не выпадал, колея была наезжена, и дилижанс на перегонах не останавливался. Только раз кони вдруг застыли как вкопанные, заржали и стали рвать узду: через дорогу переходило семейство диких свиней. На косуль, оленей, зайцев и лис, которые тут были на каждом шагу, кони внимания не обращали, а волки и медведи пока, к счастью, не попадались.

Дорога то уходила от леса – и они проезжали маленькие городки и деревни, – то возвращалась к темным чащам и солнечным полянам. В поселениях всюду стояли дома с дверями и окнами, заколоченными досками. Уже который год шла война, и люди снимались с веками насиженных мест, отправляясь искать лучшую долю. В эту войну оказались вовлечены все части света: и Европа, и обе Америки, и Цейлон, и Индия, и Филиппинские острова. «Первая мировая война! Что скажут о нас потомки? – размышлял Жан-Жак. – Мы станем посмешищем истории. Вообразить только – войны идут одна за другой целое столетие!» А ведь совсем недавно казалось, что этому виден конец. Прусский король Фридрих сдавал свои позиции и был готов пойти на перемирие. Но в начале месяца умерла российская императрица Елизавета, и ее сукцессор, герцог Гольштейн-Готторпский Карл Петер Ульрих, взойдя на престол, в одночасье превратил Россию из врага в союзника Пруссии. Жан-Жаку стало грустно и почему-то подумалось, что этот переезд для него будет последним: ведь он начинал работу на Людвигсбургской фарфоровой фабрике в пятьдесят восемь лет.