Меня откровенно игнорируют. Я внимательно осматриваю зал и искренне поражаюсь увлечённости присутствующих, а вскоре сам замираю и оставляю всякие мысли. Смотрю на сцену. Даже не моргаю. Не дышу. Не шевелюсь.

Да что б меня… Поэтесса.

Сославшись на помутнение рассудка настырно тру глаза, но видение не исчезает, становится лишь чётче. Стоит себе тонюсенькая, в ноги пялится. Дрожит. Что мямлит – уже не слышу. Ломаюсь, но держу себя на месте. На груди футболка вот-вот треснет, но я держусь. Вены горят, сердце колотится, но я держусь. Поэтесса, мать его.

Это ж как тебя судьбинушка в такие дебри занесла? Что ж ты, родная, все за инвалидами гоняешься? Всё стишки свои безмозглые читаешь…

Я в желаниях толк знаю, пороки до дыр душу проели, но сейчас происходило что-то крайне вывёртывающее. Порывался. Жаждал. Бредил. Боялся, что вот-вот видение исчезнет и лечиться мне с отцом до старости. Но оно, покорное, не растворялось. Глаз не радовало, но сердце ретивое грело. Варька моя. Лохматая.

– Эх, ну капец тебе, тузик старый. Нашёл, что прятать. Я ж тебя теперь без скалки раскатаю, – моя угроза прерывается, как и прерывается речь поэтессы. Наступает тишина. И она меня злит. – Ну что застыли, балбесы? Браво!

По залу проносятся послушные аплодисменты. Варя поднимает глаза, но в упор меня не замечает. Краснеет вся. Потом вовсе срывается с места и прячется за кулисами. Парень, что фыркать любит, за ней бежит. Я же прибываю в небольшом ступоре, терзая себя догадками, что мог напугать девчонку. Это от меня она так шарахнулась?

– Не смей дергаться. Сиди на месте, – приговаривает батя. – Не твоя дорога.

– Ага, размечтался. В гробу я видал твои указания. Сейчас хоть семеро меня держите.

Подрываюсь и мчусь за сцену. Кожа горит. Зубы сводит. Я как тот мотылёк-самоубийца лечу на пламя. У меня нет выбора. Тело будто подчинили. Я погиб. На полпути останавливаюсь, наблюдаю за происходящим. Парнишка лишнего позволяет, не даёт пройти поэтессе. А та брыкается, как беспокойная пташка по клетке. Крылышками перебирает. Сквозь слёзы чирикает. Перышки нахохлила.

– Эй… (а как звать-то? Похер…) Витя! Срыгнул отсюда!

На мои предупреждения парень не реагирует, зато соблазнительно светит затылком. Себя я уже не знаю, поэтому хватаю первое, что попадается под руку и демонстрирую умение попадать прямо в яблочко, но попадаю в темечко. Тот падает на пол и, наконец, перестаёт загораживать обзор. Вот она, моя голубушка.

– А я всё думал, поэтесса, где мы встретимся? На том свете? Ан, нет…

Она смотрит на меня испуганно. Не шевелится. Губы дрожат. Глазки бегают.