Сволочь. Гад. Подонок.

– Не помешаю, дамы?

– Что ты, сынок! Присаживайся! Нам веселее будет!

Отвернувшись к окну, я умудряюсь украдкой следить за происходящим.

– Можно погладить? – спрашивает он и тянется к шоколадного окраса британке, но та быстро приструнивает наглеца и оставляет на запястье несколько кровавых царапин. – Вот вредина мохнатая! Где её манеры?

– Это дед её разбаловал, – причитает одна из старушек. – Теперь Матильда за хозяйку в доме. Обои портит, в тапки гадит, а он всё нахваливает. Я от шерсти её задыхаюсь, а у этой хвост трубой. Такая важная, высокомерная, аж тошно.

– Знаем мы таких, – хмыкнувши, подмигивает Витя, – с самомнением.

Прячу глаза и закусываю губу, чтобы не выдать растущую улыбку.

– А сейчас так вообще, – ворчливо продолжает старушка, – орёт ночами, бесится, кота её подавай. Оттого и дикая, шалава.

Из горла вырывается смешок, я прикрываю рот ладонью.

– Пфф, – демонстративно издаёт Звягин, – нужна она коту, такая бешенная.

Придурок продолжает сверлить меня насмешливым взглядом.

– Вот и я, сынок, говорю. Сейчас в больничку приедем и все хотелки отрежем.

– А может, шанс ей дать? Вдруг, исправится?

Звягин прям-таки светится милосердием. Всё исправить меня пытается.

– Бесполезно, милый. Всё что вложено уже не выскребать. Тут или принимаешь, или другому отдаёшь. Или любишь, или оставляешь.

Старушка сама того не понимает, как буровит душу словами. Нахожу в себе силы и обращаюсь к Вите. Тот смотрит жадно, но в тоже время мягко.

– Другому не отдам, обломается, – сухо отрезает он.

Отворачиваюсь к окну, захожусь в мечтательной улыбке и наслаждаюсь звуками поющих рельс. Трамвай всё дальше уносит меня от ребцентра, но едва ли теперь это имеет значение. За окном гуляют пары с детьми, прохожие спешат с работы, женщины торгуют сладкой ватой и мороженым, а я безустанно прокручиваю в голове его слова. Они греют. Уносят в небеса. Поближе к звёздам.