Когда Талай переступил порог его палаты, парень выглядел так, словно не спал несколько ночей подряд – сломленным, и на его болезненно-сером лице так и застыла маска потрясения и подавленности.
Лайт и не вспомнил об их ссоре, он был слишком напуган диагнозом и сейчас нуждался лишь в утешении. Он даже не придал значение тому, что лицо Талая оставалось суровым, пока выливал на него нечеткие воспоминания об аварии. Но главного не сказал; не чувствовал, что готов. Он и сам еще не до конца взял в толк, что значит врачебный приговор.
– Лилин боится, что не сможет больше ходить. А ее родители так разозлились, особенно когда выяснили, что она была не пристегнута и пьяна. Один из анализов показал содержание алкоголя в ее крови. – Лайт знал, что ей не стоило столько пить. К следующему обвинению он не был готов. – Ты тоже пил? И все равно сел за руль? Как ты мог так поступить?! Ты не только сам чуть не погиб, но и испортил чужую жизнь!
Нет, не они поставили финальную точку в их отношениях. Тем не менее после них в душе включилась сирена, оповещающая: они уже никогда не вернутся к тому, что было. Может, Талай и не хотел его винить, и просто поддался эмоциям, но однажды Лайт понял, что ему легче, когда парень не приходит его навещать. Он ждал, когда же начнет скучать или тосковать, однако чувств не осталось. Видя Талая, он больше не чувствовал себя счастливым; в памяти всплывали лишь неприятные воспоминания. Присутствие парня давило, а не окрыляло.
Это было странно, но ему стало все равно. Именно он официально положил всему конец. Талай даже сопротивлялся, следовало отдать тому должное. Но парень руководствовался тем же, чем и в начале их отношений – нелюбовью терять то, что считал своим. Вспоминал о ценности Лайта, лишь когда появлялась реальная угроза его потерять. Никогда не отдавался ему без остатка, не вкладывал всего себя в отношения, как делал сам Лайт. Именно поэтому Лайт и не жалел, ведь сделал все для этой любви. Однако этого оказалось недостаточно. Так бывает… Фитиль их чувств дотлел до огарка, погружая уже во тьму другого рода. Глухую и безразличную.
Утопичность романтической идеи о бесконечности любви разбилась вдребезги о ледник реальности, а осколки не тянуло даже подбирать. Лайт больше не хотел быть «чьим-то». Да и позволить себе этого теперь не мог. Кто захочет парня с тикающей бомбой в голове? Он не имел права обрекать кого-то на такие испытания. Ему не хватало смелости для такой беспечности.