– Разве ты не для этого рассказал мне правду? Чтобы я перестал навязываться и беспокоить тебя?
– Ты же знаешь, что нет. Мне нравилось наше общение. Ты должен понимать, для чего я это сделал.
– Все, что я понимаю, я уже озвучил. Если это не так – просвети.
В душе Мин, конечно, осознавал, что его оттолкнули специально, вроде бы для его блага, однако Лайта – что с осколком в голове, что без него – он вовсе не интересовал.
– Я не хотел, чтобы ты грустил и заново переживал это.
– А сейчас мне прям пиздец как легко и весело! С самого приезда в Бангкок я только и делаю, что прыгаю от радости и хохочу, – взорвался он, ударяя рукой руль.
– Это не одно и то же. Ты сам тогда сказал… признался мне о своем страхе, помнишь? Как я могу собственноручно кинуть тебя в твой самый большой кошмар, заведомо зная о нем? Я никогда не хотел, чтобы кто-то подписывался на такое. Пусть даже добровольно.
– И снова ты весь из себя рыцарь и спаситель! – излился Мин ядом, зарываясь в волосы руками.
– Мне это не доставило удовольствия, поверь. Я думал, мы сможем поговорить позже, когда ты успокоишься, а ты сразу уехал и… тогда я решил, что все сделал правильно.
– Знаешь, что было бы правильно? Никогда не появляться в моей жизни!
Слова повисли между ними подобно оголенным проводам. Только тронь их и тут же ударит током. Их и ударило. Обоих. Мин специально тыкал иголкой в самое чувствительное место. Тыкал, тыкал, тыкал – невзирая на собственную боль, лишь бы Лайт тоже ее ощутил.
– Нет, забудь. Черт…
Ему редко приходилось просить прощения. Он этого не умел. Два этих слова опаляли язык. Почему сказать настоящее «прости меня» всегда так сложно?
– Тебе пора вырасти, Мин. Ты ведешь себя так, точно я разрушил твою жизнь. Но разве я виноват, что от скуки ты вдруг вздумал в список своих побед записать и меня, когда всем вашим играм в баре подошел конец? Да, это наверняка не то, на что ты рассчитывал, когда начинал новую забаву. Извини, что испортил веселье своей травмой. – Негодование и подлинная обида отчетливо проявились на лице Лайта. Все его тело подрагивало, и сила, с которой парень хлопнул дверью, вылезая из автомобиля, положила конец их разговору.
Мину хотелось остановить его и сказать, что все не так; вымолвить то самое «прости». Но он лишь бился затылком о подголовник, проклиная весь мир. Он, блять, ненавидел себя и свою жизнь! Отца, вдруг вспомнившего о своих родительских обязанностях. И Лайта, который заставлял ощущать себя дерьмом.