Его прожигали взглядом, однако Мин знал: внутри Лайта сидело что-то такое, что всегда стремилось прощать людей, даже если он и пытался этому противиться.

– Впрочем, ты был прав не во всем, – продолжал Мин. – Ты не галочка в списке моих побед. Не попытка разнообразить личную жизнь. Не эксперимент ориентации.

Лайт опустил глаза в пол, стараясь скрыть оказанный на него эффект от услышанного, но он, несомненно, смутился. И Лайту не нужно было ничего говорить. Мин не хотел заставлять его снова что-то решать. А хотел объясниться сам.

– Ты сделал это для меня. Вспоминая тот день, сейчас я понимаю, насколько сложно тебе было рассказать правду. Ты даже не обязан был этого делать, однако сделал ради меня. Не ради себя. Ты постоянно так поступаешь. Неважно как ужасно я себя веду, ты почему-то помогаешь и заботишься обо мне. Ты стал моим другом, когда я твоим быть не желал. Но когда я решился, то быстро понял, что хочу большего. Просто… не знаю, что теперь делать и как себя вести… рядом с тобой. Как справляется твоя семья? – на последних словах Мин не прятал смятение в голосе. Он хотел ответить честностью на честность. Быть настолько открытым, насколько готов. Лайт этого заслуживал.

– Мама держится. Я прожил уже шесть лет без особых происшествий, и ее страх немного отступил. Обследования, на которые я регулярно хожу, показывают, что жить пока буду. – Парень слегка дернул плечами. – А Прим ничего не знает. Она была тогда слишком маленькой, а рассказывать ей сейчас…

– Мне жаль.

– Я могу выдержать твою эгоистичную злость и раздражение избалованного ребенка. Но только не жалость. Прошу, не надо меня жалеть. – Лайт напрягся сильнее прежнего. И в этих словах сквозило что-то… другое.

Мин понимал эту позицию, он знал о жалостливых взглядах не понаслышке. И все же Лайт по-прежнему оставаться для него загадкой.

– Из нас двоих ты имеешь склонность жалеть ближнего, не я. Разве не поэтому ты помогал мне? Увидел придурка, полного желчи и горечи, которому претила его жизнь, и решил хотя бы немного ее облегчить – стать ему другом. Но я был слишком заносчив и спесив, чтобы вовремя оценить это. – Мин не собирался, однако все равно приблизился к парню.

Сердце Лайта было гибким, умело растягиваться и увеличиваться в размерах, перебивая этим многообразие осколков несчастий, несправедливостей, свалившихся на него, и превращая их в пыль. Из этой пыли возрождалась сила воли и сострадание к другим, даже к самым недостойным. Это было так не похоже на Мина, но восхищало его, как бы он это ни отрицал.

Ведь собственное сердце – прочное алмазное окаменение – беспощадно резало по живому всех, кто к нему прикасался. Оно не знало перемен и текучести времени. Боль осколками застывала в алмазной твердости, навечно запечатанная хранителем. И Лайт не искал ключ к замку, которого просто-напросто не существовало. Это окаменение уничтожалось только изнутри. Лайт увидел не его твердость, а прозрачность. Он обласкал его боль издалека и позволил самому раздавить алмазную огранку, высвобождая то, что запечатано внутри.