– А теперь ты стал большим мальчиком, и они будут стоять здесь, – она улыбнулась и, накрутив волосы на руку, ловко связала их в гульку на макушке, затем запрыгнула на столешницу кухонного гарнитура, не прекращая внимательно меня осматривать.

– Нравится? – рявкнул, отводя ее ногу в сторону, чтобы достать из морозильной камеры лед.

– А какая теперь уж разница, выбора-то большого нет, – она пожала плечами. – Но не могу не признать, что дикая рубка дров, на которых ты срываешь свою злость, идёт тебе на пользу. Правда, заготовки уже закончились. Никита Сергеевич вчера ворчал, что ты последние в щепки разнес. Помогает?

– Сама попробуй.

– А мне зачем? У меня все хорошо, в рабстве никого не держу, собаками никого не охраняю, да и сплю спокойно, в отличие от тебя. Это ж ты орешь, как ненормальный, – Оксана чуть наклонилась к плите, чтобы поставить турку на огонь, отчего халат распахнулся, не выдержав напора налившейся груди. – Расскажешь, что снится?

– Бл… Ты специально, да?

– Что? – она распахнула глаза, чуть сморщив нос. – Что не так? Садись, завтраком тебя кормить теперь стану.

– Ты?

– Да, а что? Пришлось самовольно провозгласить себя хозяйкой этого дома.

Кошка спрыгнула со столешницы, затем накинула на себя фартук и, быстро дернув за шелковую ленточку пояса, скинула халат прямо на пол. Фартук? Я сказал фартук? Нет, черт! Это было несколько квадратиков ткани, уютно разместившихся на ее обнаженном теле. Они лишь слегка прикрывали ее грудь, игриво царапая нежную кожу сосков. Я чувствовал, как они напрягаются, набухают, видел предательский румянец на её щеках, чувствовал жар зарождающегося возбуждения, что исходил от нее. Быстрая и еле заметная дорожка мурашек промчалась по соблазнительной выпуклости, затерявшись меж россыпи родинок.

Не прикасался к ней так давно. С того самого утра и не прикасался, когда взял её прямо на лестнице, не справившись с собственными эмоциями. Наказывал. И себя, и её наказывал. За слабость, за бессилие, а её за недоверие, что привело ко всему этому. Смотрю и вижу, что не верит она мне. И не поверит. Никогда, как холодная фарфоровая кошка извивается, получая лишь то, что хочет именно сейчас. А как же быть мне? Жить и знать, что слиняет при любом шуме?

Вот и сейчас, нацепив на румяное лицо маску невинности, стала шуршать по кухне, сверкая голой задницей. Заставлял себя отвести взгляд, отвернуться, отвлечься. Но нет. Трезвеющий мозг подсылал картинки воспоминаний тех дней, что удалось провести вместе в стенах съёмной однушки у чёрта на куличиках. Руки тянулись, а сердце твердило, как заведенное, что это МОЁ. И право у меня на неё неоспоримое. Вот только кем неоспоримое-то? Чужими? Так это безусловно, а что делать с собственными сомнениями? А с её тараканами что делать? Их же мариновать и изводить замучаешься. Словам не верит, в поступках второе дно щупает, от прикосновений резких шарахается, а в глаза смотрит подобно рентгену, шурша в поисках крамольных мыслей.