Оксана запрыгнула мне на колени и, обхватив лицо холодными ладонями, зашептала, обжигая жаром дыхания. Лицо, подернутое легким весенним загаром, было так близко, что я впервые за долгое время смог рассмотреть его снова. Наслаждался тьмой карих глаз, веснушками и мягкой линией бровей. Губы её вновь стали розовыми, а шрамы от порезов почти сошли, оставив только тонкие и еле заметные полосы. Она была рядом. Теплая, настоящая и пахла грёбаной вишней.

– Прогони, Лазарь, миленький. Ты ж понимаешь, что несдобровать тебе, рано или поздно меня найдут. Он не отпустит меня, будет дальше преследовать, слышишь? А кто ты? Изгой, никто не спасет тебя, Серёжа, никто. Думаешь, не понимаю? Все понимаю. Сдай меня дядьке, ну посадит под замок, так мне не привыкать. Зато Лёня не посмеет приблизиться. Я знаю, как он мастерски умеет приносить проблемы, ты же не разгребёшься потом. Сгубил себя из-за меня! Из-за какой-то шальной девчонки. Я не стою того, Серёжик, не умею любить, а тебя любить надо. Сильно. Так, чтобы искры из глаз, чтобы звезды по ночам летали. Изматывать, как молодого жеребца, лишая сил и желания смотреть на других. До конца жизни держать руки на пульсе, улавливая любое движение твоих бесстыжих глаз. Любить так, чтоб воздуха не хватало! А я холодная. Замерзнешь.

Мне вдруг стало так смешно. Я прыснул, даже не стараясь сдержаться. Тело вдруг отпустило, а в голове словно кто-то проветрил. Кошка… Моя Кошка… Она до сих пор переживает за мою репутацию, наивно полагая, что можно все отмотать назад. Дурочка моя…

– Нет, поэтому смело называй себя хоть богиней речной, но теперь это наш дом, Оксана, – провел руками по голым ногам, сомкнувшимся вокруг меня. Произнес эти слова, и самому легче стало. – И хозяйка здесь ты. И любить я тебя теперь буду как надо, по расписанию. Готов к обсуждению, но только не сегодня. А то от твоего «холода» температура поднялась. Как бы не заболеть.

Сказал и прижался к губам, словно алкоголик к бутылке, что прятал в заначке от жены, пытался насытиться, упиваясь мягкостью губ, наслаждаясь рвущимся стоном. Так крепко прижался, что дышать не мог. Ни себе, ни ей не позволял. Пусть почувствует, каково это быть от нее далеко. Пусть ощутит всю боль, что въелась, когда наблюдал, как её тащат по асфальту, приставив ствол к голове. Нет, если и уйдет, то только когда сам отпущу. Когда пойму, что в другом месте ей лучше будет. Вот так и сидели, до боли кусая друг друга, сплетаясь языками пламени, глуша стоны и хрипы.

– И запомни, что теперь тебе некого бояться, – я оторвался, потому что просто должен был ей это сказать. Весь страх, делающий её такой колючей и холодной был воплощен в одном единственном человеке, который уже никогда её не обидит. – Слышишь? Не смей. Я не позволю. Больше никому и никогда не позволю. Моя. А своё я буду защищать до последнего вздоха.