– Джон Уэйн… тот самый актер‐ковбой?
Он протягивает свою огромную руку и нежно сжимает мое бедро.
– Ох, Блонди. Я так рад, что ты знаешь, кто это такой. Я могу простить тебе Уэйна Гретцки, но если бы ты не знала, кто такой Джон Уэйн, это бы меня окончательно разбило.
Смеясь, я накрываю его руку своей. Он спокойно смотрит на дорогу.
– Я хочу рассказать тебе все, о моем прошлом, о моей семье. Но это нелегко. На это потребуется время. Я хочу постепенно тебе открываться.
– Ничего страшного. Когда тебе захочется поделиться, я всегда готова оказаться рядом.
Я провожу большим пальцем по тыльной стороне его ладони, не отрывая взгляда от его лица. Продолжаю смотреть на его острый профиль, который не может смягчить даже борода.
– Так, ты когда‐нибудь смотрела фильмы с Джоном Уэйном?
Митч смотрит на меня, останавливаясь на красный свет, и я неуверенно улыбаюсь ему.
– Нет, не смотрела.
Он цокает языком.
– Тогда я знаю, чем мы сегодня займемся.
Тридцать минут спустя Митч паркуется у небольшого старого кинотеатра. Одного из тех, где показывают фильмы, которые уже давно вышли на экраны. Это место, куда ходят влюбленные, чтобы целоваться на заднем сидении. Большая вывеска над билетной кассой перед кирпичным зданием гласит: «“
– Мы что, сядем на задний ряд и будем целоваться весь фильм? – шутливо поддразниваю его я.
Он качает головой.
– Ты как обычно думаешь только об одном.
Митч выходит из машины и обходит ее, чтобы открыть мне дверь. Мы подходим к кассе, держась за руки. Мне трудно стоять на ногах от того, насколько это похоже на настоящее свидание. Мы ведем себя действительно как типичные парень и девушка. Ни младшего брата, который всегда рад нас высмеять, ни фанатов, способных устроить публичный скандал. Только мы вдвоем в практически пустом кинотеатре.
Подросток на кассе со светлой челкой набок нас игнорирует. Он читает книгу, и, похоже, его совсем не волнует, что перед ним стоят посетители и им нужна его помощь. Митч демонстративно откашливается, и парнишка медленно поднимает взгляд на нас. Он раздраженно вздыхает, кладет закладку в книгу и бормочет:
– Чем могу вам помочь?
– Два билета на «Дилижанс», пожалуйста, – говорит Митч, протягивая ему деньги.
Купив билеты, мы отходим в сторону, и я слышу, как билетер тихо бормочет себе под нос что‐то про Джона Уэйна и токсичную маскулинность. Митч сохраняет спокойствие, снова берет меня за руку и направляется внутрь, к киоску. Мы ждем, оглядываясь по сторонам в поисках кого‐нибудь, кто мог бы нам помочь. И тут входная дверь открывается, и внутрь киоска заходит тот самый мальчик‐подросток.
– Ты сегодня один? – спрашиваю его я.
Он молча закатывает глаза, а затем спрашивает, что нам нужно. Да уж, сервис тут на высоте. Я пользуюсь моментом и радуюсь, что Ноа не такой, вспоминая себя в подростковые годы бунта. Кошмар.
Мы покупаем закуски и газировку. Митч выбирает вяленую говядину, а я – кислый мармелад. Конечно, он заказал самый насыщенный протеином вариант закуски из всех доступных. Сладкое и соленое. И то, и другое по‐своему замечательно, но на первый взгляд они не подходят друг к другу. В чем‐то такое описание напоминает нас с Митчем.
Митч отводит меня в единственный и неповторимый театральный зал. Здесь не так много мест, как в современных кинотеатрах. Помещение довольно запущенное и выглядит так, будто никто не пылесосил его целую неделю. На полу разбросаны кусочки попкорна. Не так уж и удивительно, учитывая, что сегодня в этом кинотеатре работает всего лишь один подросток.
– Конечно, тут грязновато, – говорит Митч, пиная пустой стакан из‐под содовой, – но зато здесь можно уединиться.
Я смеюсь ему в ответ.
– Ничего страшного. Я просто рада проводить время с тобой. А еще, я просто в ужасе от мысли о том, что Ноа станет таким подростком.
Митч усмехается.
– Гормоны – это самое страшное.
Мы садимся в самом центре заднего ряда, и я напеваю что‐то себе под нос. Услышав это, Митч поворачивает голову в мою сторону, на его сморщенном лице читается немой вопрос: «Что?».
– Последний ряд.
Его лицо расплывается в дерзкой ухмылке, и он делает то, чего я от него никак не ожидаю. Митч мне подмигивает.
Хихикая, я сажусь рядом с ним. Его аромат горного водопада рассеивает запах несвежего попкорна. Я кладу голову на его крупное плечо, и на большом экране начинается фильм. Поскольку это старый кинотеатр, подлокотники между нами нельзя ни поднять, ни опустить. Так что к Митчу никак не прижаться. Вот черт. Видимо, и правда, придется смотреть фильм. Митч замечает, что я двигаю подлокотник, и ухмыляется.
– Ты можешь просто сесть ко мне на колени, если так отчаянно хочешь быть ближе ко мне.
– Я не настолько отчаялась. Просто проверяю эту штуку на случай непредвиденных обстоятельств. – Я несколько раз ударяю по подлокотнику для пущей правдоподобности.
– Это правильно.
Мы молча сидим и смотрим анонсы фильмов, вышедших на экраны много лет назад. Наконец‐то на экране всплывает название фильма «Дилижанс», и начинают идти длинные титры. Я совсем забыла, что раньше их показывали перед фильмом. Митч наклоняется ближе ко мне и шепчет:
– Расскажи мне о своих родителях.
Сделав глубокий вдох, я шепчу в ответ:
– Давай заключим сделку. Я расскажу тебе что‐нибудь о своих родителях, а потом ты расскажешь мне кое‐что о своих.
Он поджимает губы, обдумывая это предложение.
– Ладно, это справедливо.
– Моя мама была полной противоположностью мне во всех отношениях, – начинаю я. – За исключением нашей внешности.
– Я заметил, – говорит он с улыбкой, – у вас дома висит семейная фотография.
Я улыбаюсь ему в ответ.
– Она была спокойной, а я бывала необузданной, ей всегда хватало мудрости, и я ни разу не слышала, чтобы она жаловалась. В то время как я драматизирую, ну, практически все. Она была просто лучшей. И я говорю это не только потому, что ее больше нет. Она действительно была самым прекрасным человеком на свете, я всегда хотела на нее равняться.
Митч усмехается, берет меня за руку и кладет наши руки на подлокотник.
– Я, конечно, не был знаком с твоей мамой, но я считаю, что ты замечательна, даже если вы с ней совсем разные.
Я сжимаю его руку.
– Спасибо. – Смерив его серьезным взглядом, я продолжаю: – Ладно, твоя очередь.
Митч отводит от меня взгляд, напрягаясь всем телом. Затем он прочищает горло и тихо начинает.
– У меня не так много воспоминаний о маме, но я помню, что у нее были карие глаза, как у меня, и длинные темные волосы, – смеется он. – Когда я был совсем маленький, она обычно накручивала пряди моих волос себе на палец, когда укладывала меня спать. Это случалось довольно редко, потому что ее часто не было дома. Все было так даже до того, как она ушла. Вероятно, у нее было много любовников. Когда она ушла насовсем, мне, конечно, было грустно, но больше мне запомнилась реакция отца. Я помню, как он в один момент полностью переменился.
– Мне жаль, Митч, – говорю я, не зная, какими словами описать, как мне грустно за этого маленького брошенного мальчика, который вырос без любви и материнского тепла. Я кладу свободную руку ему на плечо, надеясь, что это прикосновение даст ему понять, что я рядом и всегда рада его выслушать.
– Твоя очередь, – говорит он хриплым от волнения голосом.
Фильм начинается, но он всего лишь играет на фоне нашего разговора. Я предполагаю, что Митч уже видел этот фильм раньше, потому что его, похоже, не волнует, что он его пропускает.
– Мой отец много работал и был тихим человеком. Они с Ноа очень похожи. Мы с ним не были так близки, как с мамой. Он был хорошим человеком, просто немногословным. Но он любил хоккей, особенно «Иглз», – я улыбаюсь Митчу, затем опускаю взгляд на наши руки. – Ты бы ему понравился.
Митч некоторое время смотрит на экран, его лицо выглядит сосредоточенным и напряженным. Не похоже, что он смотрит фильм. Скорее, он глубоко погружен в мысли. Наконец он поднимает на меня взгляд.
– Я бы хотел рассказать тебе что‐нибудь хорошее о своих родителях. Что‐нибудь приятное. Что они бы тебя полюбили, или как нам было весело. Но я просто… не могу.
– Митч, я здесь, потому что ты мне нравишься. Потому что я хочу узнать тебя получше. Я буду рада услышать все, чем тебе будет комфортно поделиться. Неважно, хорошее или плохое, я просто хочу знать, что делает тебя… тобой.
Он кивает.
– Ну, хорошим воспоминанием я уже поделился. Помнишь историю о тигре? – Он вздыхает. – Когда моя мать ушла из семьи, отец начал пить. Думаю, так он хотел приглушить свою боль. Но вскоре он пристрастился и к наркотикам. Сначала он просто употреблял, но это были лишь цветочки. Настоящие проблемы начались, когда у него перестало хватать денег на наркотики и он стал ими торговать.
Митч наклоняется вперед, стараясь держать себя в руках, и упирается локтями в колени.
Я убираю свою руку с его плеча и кладу ее на его широкую спину, ласково поглаживая. Мне так жаль, что у него такие ужасные родители.
– Так вот почему ты не пьешь? – аккуратно уточняю я.
Он кивает.
– Я не хочу быть похожим на них.
– Ты не такой, – честно отвечаю я ему. Потому что он действительно хороший человек. И я хочу, чтобы он верил в это так же сильно, как и я.