Не поверил бы. Не поверил бы, пока не увидел собственными глазами, на что способен мой лучший друг.

— Аверьян, кто-то идет! — толкает меня Архип.

Широкая дверь с матовым остеклением открывается, и в зале появляется мой отец. Маму пропускают вперед, он обнимает её, а я пытаюсь понять по его бледному и за несколько часов осунувшемуся лицу, каков характер новостей, что он нам вот-вот сообщит.

— Кирилл, как она? Как наша дочь? — спрашивает мама, тихонько всхлипывая. — Умоляю, скажи, что с ней всё будет хорошо? Прошу тебя!

— С Адель всё хорошо, — сообщает отец, но без тени улыбки и должной радости в глазах.

— Правда? — вскрикивает мама. — Правда? Я могу её увидеть? Я могу поговорить с ней?

— Постой, постой, милая, — отец берет её за руки, а потом смотрит на всех нас. — Не сейчас.

— Почему? Ты же сказал, что с ней всё хорошо!

— Ты не можешь сейчас поговорить с ней, потому что Адель спит, — отвечает он, задержав на маме продолжительный взгляд.

— Спит, — улыбается она и поворачивается к нам. — Моя дочь просто спит! Господи, спасибо тебе! Ты услышал мои молитвы!

— Дорогая, послушай, — заглядывает отец в её глаза, — наша дочь действительно спит. Вот только, к сожалению, никто не знает, когда она проснется.

— …Что?

— Адель в коме? — спрашиваю не своим голосом.

— К счастью, травмы отсутствуют. Мы провели диагностику организма, сделали анализы, и никаких повреждений и изменений выявлено не было. Организм поддерживает все жизненно важные функции самостоятельно. — Посмотрев на меня, отец отвечает: — Нет, это не кома. Адель находится в состоянии летаргического сна, вызванного, как мы с коллегами предполагаем, сильным психоэмоциональным переживанием.

— Ничего не понимаю… Ничего не понимаю! Кирилл, что с ней?! — паникует мама.

— Насколько это состояние опасно? — спрашиваю.

— Длительное пребывание в летаргическом сне может привести к серьезным осложнениям, но пока об этом говорить рано. Слышишь меня? — спрашивает он маму. — С ней всё будет хорошо. Мы поможем ей найти дорогу домой. Нам просто нужно быть рядом с ней.

— Как это? — всхлипывает подруга-художница. — Адель спит, но она… она может услышать нас?

— Такая версия действительно существует. Она может слышать нас и чувствовать наше присутствие. С ней не просто можно, а нужно говорить, читать книги, петь песни — делать всё, чтобы там, где сейчас находится её сознание, были ниточки, которые приведут её сюда.

— Я правильно понимаю, что не удар, нанесенный Богданом, спровоцировал данное состояние? — спрашивает Дмитрий Васильевич. — Или всё же это так?

— Моментально уйти в летаргический сон невозможно, — отвечает отец. — Учитывая всю имеющуюся у нас информацию о том, как Богдан… как он относился к ней на протяжении определенного периода времени, то спровоцировать такое состояние могли постоянно повторяющиеся ситуации, вызывающие тревогу и стресс. Возможно, что, уснув сегодняшней ночью в своей постели, утром Адель не смогла бы проснуться. Удар, нанесенный Богданом, просто отключил её: она уснула, а сознание — напуганное, уязвленное, неоднократно подвергнутое стрессу — спряталось на глубине. И нам нужно срочно выманить его, — говорит отец, глядя на маму. — Потому что мы не знаем наверняка, хорошо и спокойно ли ему там, или ещё ужаснее и страшнее, чем здесь.

О чем это он говорит?

Внезапно мама оборачивается и обменивается тревожными взглядами с супругой мэра.

«Это всё из-за Богдана. Это из-за него я слышу это… Эти звуки, голос… Я не хочу ничего знать о себе! Не хочу, не хочу!» — говорит Адель в моей голове.

Снова смотрю на маму: поцеловав отца, она снова садится на диван, держа за руки Виталину Юр и маму Архипа.

«В детстве Адель часто погружалась в тревожные состояния».

«Адель с детства считает себя лишней. Не хочу углубляться в эту достаточно неприятную тему».

Отец говорит, что останется здесь до утра, а нас просит вернуться домой и подготовить комнату для Адель на первом этаже. Он дает заплаканным Зое и Вадиму указания, что и как сделать: вынести из комнаты лишнюю мебель, включить увлажнитель и нагнать кондиционером необходимую температуру воздуха.

— Сколько она может находиться в таком состоянии? — спрашиваю отца.

— От одного дня до нескольких лет. Всё индивидуально, сынок. Но мы привезем Адель домой и будем стараться помочь ей вернуться к нам.

Немного помолчав, спрашиваю:

— Что для нее лучше и безопаснее: находиться там, где хорошо и спокойно, или там, где ещё ужаснее и страшнее, чем здесь?

Отец громко сглатывает и опускает голову.

— Ни то, ни другое. В первом случае ей там может понравиться. Настолько, что она захочет там остаться.

— А во втором? — спрашиваю, глянув на маму.

— Она испугается настолько, что не сможет оттуда выбраться. Но мы этого не допустим. Твоя сестра обязательно очнется, и всё будет хорошо.

«Милый, не задавай ей вопросы о детстве. До нас, я имею в виду. Она, конечно, всё равно ничего и не скажет, но не стоит ворошить прошлое».

Кажется, сейчас для этого самое время, мама.

21

21

— Перестань! — смеясь, закрываю лицо рукой. — Аверьян, хватит! Я выгляжу отвратительно!

— Ты выглядишь замечательно, — говорит он мне и снова жмет на спусковую кнопку. Фотоаппарат в его руках издает щелчок за щелчком. — Лучше, чем когда-либо.

— Лохматая, помятая и в одной футболке?

— Именно. Естественность зашкаливает! О, детка, это мои лучшие работы!

Его слова смущают меня. Отворачиваюсь, продолжая выпекать блинчики к завтраку. Вообще-то они всегда получаются идеально, но сейчас я отправляю очередной блин в мусорное ведро.

— Не понимаю, в чем дело? — разглядываю плоскую сковороду. — Почему всё пригорает? Знаешь, — бросаю взгляд через плечо, а Аверьян уже обнимает меня сзади, — это всё ты виноват.

— Я?

— Да! Ты меня отвлекаешь. Я не могу сосредоточиться на готовке. Если и следующий не получится, ты останешься без завтрака, потому что мое терпение не вечно.

Сдвинув в сторону край круглого воротника, Аверьян оставляет нежный поцелуй на моем плече и шепотом произносит:

— Говорят, у меня неповторимый голос. Даже сам Брэд Арнольд[2] позавидует.

— О чем это ты? — улыбаюсь, любуясь красотой ночи в его глазах.

— Очнись, Адель. Прошу тебя.

Не понимаю, о чем он, но мне делается смешно. Целую его в колючее лицо, а потом снова принимаюсь выпекать блинчики, вот только сковорода в моей руке уже другая: тяжелая, старая, с налипшими и горелыми кусками бог знает чего. Перед лицом болтается липкая лента с сотней налипших мух.

— Аверьян, что это? — спрашиваю, обернувшись.

Куда он подевался?

Где я?

— Да какая ты хорошенькая! — наклоняется ко мне рыжеволосая девушка в ярком летнем халате с белыми цветами. — Такая миниатюрная! Любишь конфеты?

— Это оставь на крайний случай! — отвечает ей другая, с густыми каштановыми волосами и большими зелеными глазами. — Лучше покорми её фруктами.

— Фруктами? Пф! Я тебе что, миллионерша? У нас долг по коммунальным платежам за полгода, а ты мне о фруктах говоришь!