Где-то я уже это слышала…

— Ты всё ещё удивлена?

— Есть такое. Просто, я думала, раз ты просидел со мной столько времени и ещё отложил поездку по работе, значит, мы и впрямь давно дружим. Я имею ввиду, что нас связывает… дружба.

— Мы зря времени не теряли и сразу нашли общий язык.

— Видимо, так, — смотрю на него, мысленно перебирая пустые ящики.

— Кстати, мы с тобой уже сидели здесь, — говорит он, обведя взглядом беседку. — Ты рассказывала мне о своем детстве, когда родители удочерили тебя, а я сожалел, что меня в нем не было.

Подаюсь вперед и спрашиваю:

— Почему ты сожалел?

— Потому что находились те, кто систематически тебя обижал.

— О господи, — прикрываю рукой рот. — Я что, сидела тут и ябедничала?!

Аверьян смеется и закидывает ногу на ногу.

— Нет, ничего такого. К тому же я сам вынудил тебя рассказать об этом.

— Ну да!

— Правда! — продолжает он смеяться.

— И что же я тебе такого рассказала, раз ты испытывал чувство сожаления?

— А ты этого не помнишь? — смотрит он на меня с постепенно угасающей улыбкой. — Я имею в виду твое детство в новой семье?

Отрицательно качаю головой.

— Надо же. Совсем ничего?

— Ну, не то чтобы совсем не помню, просто… у меня возникает приятное ощущение, когда я думаю о прошлом. Я не могу упорядочить кусочки о том, что было, в своей голове, но они вызывают у меня только положительные эмоции. Если меня кто-то и обижал, то я этого совсем не помню. Я этого не могу почувствовать, даже пытаясь просто представить. Например, история с Богданом: я знаю, кто он, как выглядит и мое отношение к нему нейтральное, но с уклоном в положительную сторону. Когда я думаю о нем, у меня не возникает негативных чувств и эмоций, он просто есть и на этом всё.

— Но ведь тебе известно, что он сделал? — спрашивает Аверьян с напряжением в низком голосе.

— Да. Мне рассказали обо всем в подробностях, и это просто ужасно. В общем и целом, это жутко, но…

— Но? — вытаращивает он глаза.

— Я ничего не чувствую по отношению к тому, что он сделал мне. Да, скрытая камера в моей квартире — это омерзительно. А ещё он вроде как разбил мою машину и неоднократно прокалывал мне колеса.

— Ты и этого не помнишь?

— Очень смутно. Говорю же, это всё похоже на сон, который изредка дает о себе знать крошечными обрывками. И, честно говоря, мне хоть и не нравится блуждать в неизвестности и гадать, что было во сне, а что наяву, но конкретно в этом случае я рада, что не помню. Помнить — значит чувствовать. Я не помню ничего, что делал Богдан, а значит, и не могу чувствовать ни хорошего, ни плохого. Разве это не лучше, чем помнить каждую деталь от пережитого и испытывать страх?

— Я об этом так не думал, — задумчиво произносит Аверьян. — Но, наверное, ты права. Порой лучше находиться в неведении, чем знать детали.

— Мне кое-что интересно. Впрочем, нет. Звучит грубо… М-м. Могу я спросить? — Аверьян молча кивает, и мне почему-то кажется, что он знает, что меня интересует. — Богдан — твой лучший друг. Эта история скажется на ваших отношениях?

— Она уже сказалась.

— Да, я знаю, ты отказываешься навестить его и…

— Адель, послушай, — перебивает Аверьян, сложив перед собой руки в замок, — то, что ты не помнишь ничего о его жестоких действиях, поступках и словах, не является для него смягчающим обстоятельством. Оправдать всё это не способно ничего. Даже наркотики, оказавшие значительное воздействие на его мозги. Его действия привели к тому, что твой организм, как компьютер, встал в режим сна: внешних повреждений нет, но внутри их так много, что система удаляет файлы с потенциальной угрозой, затрагивая и те, что, наоборот, содержат в себе только самые положительные компоненты.

Смотрю на него, пытаясь понять скрытый смысл, ведь он точно есть.

— Не думай об этом. Мне пора собираться, — поднимается он на ноги, забирая со стола свои гаджеты. — Да и к тебе приехали гости.

— Какие гости?

Поворачиваю голову и с удивлением обнаруживаю своих учеников, которых ведет ко мне Зоя. Все с цветами, с подарочными пакетами, а Влад — наш Сладкий Медвежонок — держит над головой огромную связку ярких воздушных шаров.

— О господи! — вздыхаю от волнения и неожиданности. — Почему меня не предупредили?

Я рада всех видеть, но совсем не хочу, чтобы уходил Аверьян. Нет, я не хочу, чтобы он уезжал… Как будто мне будет плохо без его присутствия.

— Во сколько ты уезжаешь? — спрашиваю так, словно собираюсь его провожать.

— Через пару часов, — отвечает Аверьян и выходит из-за стола. Он смотрит на меня с улыбкой, заставляющей трепетать мое сердце и моментально этого испугаться. — Помнить — значит чувствовать, говоришь? Хорошо, что не помнишь, — добавляет с ухмылкой, глянув на приближающихся ребят, — а то залила бы сейчас всё слезами.

— …Что?

Аверьян поворачивает ко мне голову и улыбается:

— До скорой встречи, Адель. Увидимся в субботу, как и всегда.

Продолжая ухмыляться, он уходит, а на меня тут же набрасываются с объятиями и поцелуями мои дорогие и любимые ученики.

25

25

Что он имел в виду, говоря о том, что я залью всё слезами? И о каких таких положительных компонентах шла речь?

Какое-то издевательство! Почему я ничего не помню?!

— Ты будешь есть или попросить сложить еду с собой? — возвращает меня в реальность вопрос подруги.

Мы с Настей сидим на летней веранде ресторана европейской кухни, а передо мной огромная тарелка аппетитной пасты с морепродуктами.

— Адель, ты как? — заглядывает она в мои глаза. — Ты себя плохо чувствуешь? Болит голова? Тошнит?

— Успокойся, со мной всё хорошо.

— Ладно… Но дай мне знать, если вдруг тебя что-то будет тревожить, поняла?

— Сразу видно, что Ника тебя обработала.

— При чем тут «обработала»? — возмущается она, накручивая на вилку спагетти в томатном соусе. — Я переживаю за тебя и хочу знать всё о твоем самочувствии.

— Не стоит беспокоиться. Со мной всё в полном порядке, за исключением того, что я многого не помню.

— И хорошо, что так! — вставляет Настя, как гвоздь в деревяшку и забивает его молотком. — До сих пор поверить не могу, что Богдан настолько слетел с катушек. Прости, — улыбается она виновато. — Не хотела напоминать о нем.

— Для меня он просто Богдан, — говорю в который раз за эти несколько дней. Все вокруг его ненавидят и презирают.

— Ну да. Просто Богдан.

— И ты туда же? — спрашиваю со вздохом.

— А куда ещё? Этот ненормальный проник в твою квартиру и установил скрытую камеру! А потом он треснул тебя по голове, запихнул в багажник и увез бог знает куда! Типичный сюжет для фильма ужасов! Да он же чокнутый! От маньяка его отделяет тонкая грань! Черт возьми, я до сих пор в шоке.

— Его мама разбита, — говорю, ковыряясь вилкой в тарелке. — А отец проклинает его.

— Ещё бы! Их любимого сыночка могут посадить на пять лет, если не больше. Господи, он ведь преследовал тебя! Это просто ужасно! Вроде бы свой человек, близкий к вашей семье, и творит такие жуткие вещи! И, кстати говоря, я на тебя злюсь.

— Почему?

— Она ещё и спрашивает! Да ты мне и словом не обмолвилась, что Богдан тебя ударил! Ты хоть представляешь, в каком ужасе я была, когда Архип рассказывал мне об этом?

— Извини, но я этого не помню, так что проехали.

— Ну, да. Теперь остается только это. Просто никогда больше так не делай, поняла? Не молчи о том, о чем нужно говорить, Адель.

— Я думаю, что это случилось из-за меня, — говорю и опускаю приборы на края тарелки, признавая полное отсутствие аппетита. — С Богданом я имею в виду.

— То есть?

— Я вчера перебирала альбомы с фотографиями в доме родителей и увидела снимок с празднования моего двадцатилетия.

— Здорово, что Кирилл печатает фотографии! Сейчас это мало кто… — Настя замолкает и делает глубокий вдох. — А-а. И ты вспомнила, как…

— Да, я вспомнила, как «феерично» лишилась девственности. Не то чтобы детально, но увидеть картину в общих чертах оказалось достаточно для понимания того, что в происходящем с Богданом есть и моя вина.

— Что за бред? — фыркает Настя. — Это тут при чем?

— При том, что я сама соблазнила его. Дала ему зеленый свет, а потом сделала вид, что ничего не было и он меня не интересует.

— Так ничего и не было! Вы не переспали, и ты ни чем ему не обязана, как и любая другая девушка!

— Скажи ещё громче, а то тебя усатый мужик за дальним столиком не услышал.

Закатив глаза, Настя наклоняется к столу и говорит:

— Даже не думай винить себя в том, что у Богдана поехала крыша. Ты в этом не виновата. Думаешь, ты единственная, кто лишилась девственности, даже не переспав с парнем? Таких девушек сотни тысяч! И что, разве эти парни с длинными пальцами сходят потом с ума? Зацикливаются на девушке, преследуют её, нападают и похищают?

— Я не говорю обо всех подобных случаях. Я говорю о своем. Просто…

— Адель! — вздыхает Настя.

— Просто нельзя так относиться к человеку, который ещё вчера был для кого-то сыном, а для кого-то — лучшим другом! Он совершил большую ошибку и готов понести наказание. Так зачем же отворачиваться от него? Не логичнее и правильнее ли помочь ему пережить этот непростой период?

— Ты говоришь, как Архип.

— Я говорю, как чувствую и вижу эту ситуацию сама.

— Я понимаю, — говорит Настя терпеливо.

— А по-моему, нет.

— Я понимаю, — настаивает она. — Он сын своих родителей, кому-то друг, кому-то брат и так далее. Но ты хоть можешь себе представить, что твои родители пережили из-за него? О чем они думали, когда никто не знал, где ты? Да, вполне возможно, что ваша хромая интимная связь могла стать провокатором, но это не значит, что ты виновата, а Богдан стал жертвой обстоятельств. Это он выбрал этот путь, а не ты его к нему подтолкнула. Отвергнутые мужчины не имеют никакого права преследовать, запугивать и применять физическое насилие по отношению к женщинам! Я уверена, ты сейчас думала и говорила бы иначе, если бы помнила о том, что он сделал.