Никаких взрослых Саша Штейман

Никаких взрослых

Саша Штейман

Глава 1

Глава 1

Спиридон стучал в дверь уже три минуты, но никто не открывал. В двухэтажном доме дяди Христофора Казазиди было непривычно тихо.

Обычно по субботам вся семья в сборе: тетя напевает на кухне, готовит мусаку из баклажанов, болгарского перца, помидоров, поливает соусом бешамель; Двоюродные брат и сестра, ошалев от субботней праздности, бегают друг за другом и таскают у матери из-под руки обжаренные орешки. Сам дядя сидит на диване и читает газету ‒ он из тех, кто до сих пор выписывает эти черно-белые листы, даже почтовый ящик у калитки повесил, чтобы почтальоны могли совать их туда.

Мать послала Спиро попросить у тети Деметры большую кастрюлю ‒ собиралась варить варенье из молодых одуванчиков, но теперь он стоял на пороге и недоумевал тишине внутри дома. Куда все могли подеваться?

Он толкнул дверь, та легко поддалась.

‒ Тетя Деметра, вы дома?

Заглядывая в комнаты, он прошел через гостиную. В доме стояла звенящая тишина. На полу гостиной чьей-то ногой раздавлены рубиновые ягоды граната. Спиро встревожился и бесшумно, как кошка, стал ступать по ламинату гостиной. Осторожно заглянул в кухню — никого. Тогда он открыл ящик со столовыми приборами и, примериваясь, подержал в руках половник для супа и деревянную лопаточку, потом бросил их обратно и вытащил увесистую скалку.

Неся ее перед собой, как супергерой, который готов к любой неожиданности, Спиро весь превратился в одно большое ухо (впрочем, учитывая величину его ушей, это было несложно: маленькими они никогда не были). Молодое семнадцатилетнее тело вытянулось в струнку и напряглось.

Но в доме по-прежнему никого не было. Тогда он вышел во внутренний дворик. Со стороны беседки, которую дядя сколотил и украсил своими руками лет десять назад, послышалось шуршание и негромкие голоса, порой переходящие в шепот. Спиридон прислушался. Голоса было не разобрать: сначала ему показалось, что говорят дети, потом ‒ что мужчина и женщина.

Беседка стояла с другой стороны дома. Спиро почти вплотную прижался к стене и медленно, шаг за шагом стал двигаться в сторону угла. Добравшись, он осторожно выглянул из-за него. Нет, все еще ничего не видно. Но если он просто выйдет на дорожку, ведущую к беседке, его точно заметят, а Спиридону почему-то этого очень не хотелось. Отложив скалку в сторону, он встал на четвереньки, и быстро, почти по-собачьи, перебежал три метра, которые отделяли его от входа. В ладони впивались обрезанные веточки ежевики, колени намокли, а белые кеды «конверсы», что на прошлой неделе купил ему отец, так ценивший каждый рубль… Спиридон даже боялся посмотреть, во что превратилась его обувь. Нагоняй был неизбежен. Замерев под перилами беседки с колючкой в ладони, он взвешивал, как на нем отыграется родитель (ограничится ли часовой нотацией о том, как тяжело достаются деньги, или на целый месяц лишит интернета?) и вновь прислушивался. Потом усмехнулся, внезапно представив себе эту картину: посреди залитого солнцем двора, на пробивающейся зеленой траве, стоя на четвереньках, раскорячился семнадцатилетний парень под два метра ростом. Сюрреализм, не иначе!

С какой стати он прячется? Не чужой ведь человек, имеет полное право знать, что происходит!

Спиридон осторожно поднялся с колен, пытаясь отряхнуть джинсы. В беседке вполголоса спорили его двоюродные сестра и брат. Похоже, они за кем-то следили.

Спиридон встал, приосанился и подошел к заговорщикам.

Тринадцатилетний Георгий стоял на перилах беседки и снимал на телефон то, что происходило за забором. Кусты сирени и высокие ветки туи в этом месте были не так густы, и сквозь их листву было просматривался соседский двор. Афина, на два года младше брата, подпрыгивала и поскуливала на одной ноте.

‒ Дай я посмотрю, хоть одним глазком! Ну пожалуйста!

‒ У-у-у-уйди-и-и, ‒ шипел Георгий, растопыривая локти.

Спиридона Господь ростом не обидел (хоть и напортачил с ушами) ‒ ему не нужно было становиться на перила, чтобы увидеть то, что наблюдал его двоюродный братец. У стены соседского дома обнимались двое. И не просто обнимались. Женщина в бордовом вельветовом пиджаке на молнии, рукава три четверти, белые тонкие запястья обнимают спину мужчины. Тот стоял спиной, могучим ростом заслоняя собой женщину. Ее почти не видно, да Спиро и не пытался разглядеть. Намного больше его заинтересовала куртка на мужчине ‒ точь-в-точь как и у Спиридона: зеленая, с карманами и воротником-стойкой. Два месяца назад Спиро на правом плече, на два пальца ниже воротника, посадил яркое пятно ‒ случайно прислонился к только что покрашенной стене в школе. Ярко-бордовое пятно на неярком фоне выделялось, как кровь на руках преступника. Его хорошо было видно с тех пяти метров расстояния, которое отделяло мужчину от Спиро.

Мужчина в чужом дворе чуть повернулся к забору боком. Интересно, каков шанс посадить пятно точно такого же цвета и конфигурации на том же самом месте точно такой же куртки? Примерно нулевой.

А если эта куртка ‒ его, Спиридона, собственная, то надеть ее мог только один человек. Который, кстати, очень похож на этого любовника комплекцией и ростом ‒ как у Спиро, под два метра.

Вдруг заполыхали уши ‒ так, словно их только что надрали до красноты. Спиро рывком шагнул к малолетнему блогеру и выхватил у него из рук телефон. Тот вздрогнул от неожиданности и хотел было закричать, но увидел выражение лица Спиридона и передумал.

‒ Ушли отсюда, быстро, ‒ Спиридон за воротник стащил Георгия с перил беседки. ‒ В дом ‒ и тихо там.

Дети, понимая, что их застукали за сильно неприглядным делом подсматривания и подслушивания, от греха подальше прошмыгнули в дом.

Руки у Спиридона дрожали, словно были не его вовсе, а взятые напрокат. Импульс от пальцев к голове шел с задержкой. Мозг выдавал ошибку. Как будто крутится колесико на экране монитора. «Ожидайте, ваш запрос очень важен для нас». Колесико все крутится и крутится, пока ты не понимаешь, что это уже не просто неполадки, а сбой в системе, проблема в материнской плате. Ах да, в его случае в отцовской…

Он негромко выругался, виновато, чтобы не заметили дети, подобрал с земли скалку и зашел в дом. Сестра с братом чинно сидели в гостиной на диване.

‒ Уберите с пола, ‒ он кивнул на рассыпанные ягоды граната, пряча скалку за спиной.

‒ Раскомандовался тут, ‒ забурчали дети, но пошли за тряпками. Спиро, не спрашивая, взял со столика телефон брата и открыл галерею. Видео с мужчиной и женщиной было несколько. Он отметил их все и удалил одним нажатием. Интересно, узнали они, кого снимали, или нет?

‒ Слушайте сюда, ‒ сказал он брату с сестрой, вытирающим красные кляксы, ‒ никогда не делайте так больше. Некрасиво подглядывать за людьми, а тем более снимать их на камеру. Понятно?

‒ Да понял я все, отдай мой телефон, ‒ нетерпеливо протянул руку Георгий.

‒ Держи. И смотри мне…

Что смотреть, Спиро и сам не знал, но других слов не подбиралось, а это, как ему казалось, звучало угрожающе и весомо. Он отдал телефон, и спиной, чтобы дети не увидели, что у него в руках, попятился к кухне. Положил скалку в кухонный ящик для столовых приборов и вышел за дверь.

Из яркой травы нахально вылез одуванчик. Безумно желтый, мартовский, оглушительный. Спиро не мог думать и не мог идти, просто не знал куда, плюхнулся на какую-то скамейку, подвернувшуюся под ноги. Он смотрел на первый весенний цветок, и тонкие влажные полоски стекали по скулам вниз, к подбородку, по шее, попадали под футболку, щекотали грудь. Неудобства никакого не было. Перед глазами стояло желтое яркое пятно.

***

‒ Я не могу, понимаешь, не могу ничего! Ты уткнулся в свои книжки и мнишь себя великим, мать постоянно следит за всеми, чтобы перед соседями мы выглядели прилично, ей главное, что скажут люди. Да отец ‒ единственный честный человек в нашей семье!

Спиридон непонимающе посмотрел на старшую сестру.

‒ Честный?.. После того, что я тебе рассказал?

‒ Он не врет себе, как это делаем все мы.

‒ Он врет всем нам, он врет матери. То, как его поведение влияет на нас, ты не думала? А что будет с мамой, когда она узнает про его измену?

Софи задумчиво пожала плечами.

‒ А ты уверен, что она не знает?

Спиро впился глазами в каждую черточку лица сестры. В детстве он хорошо знал, когда она врала: у нее напрягался лоб, и само лицо становилось, как у куклы, гладким и пластмассовым. Но сейчас на него смотрело уставшее, но все же живое, подвижное лицо.

‒ Ты врешь!

‒ А почему тогда она все время следит за ним? Смотрит в его телефоне переписки? Спрашивает у меня, чем он занимается? ‒ голос Софи смягчился. ‒ На каком стуле сидел в подвале, сколько раз чихнул…

Спиридон встал и потер уши. Сел на табуретку. Посмотрел на сестру.

‒ Прекрати, ‒ быстро сказала она.

‒ Что?

‒ Смотреть на меня как побитая собака.

Спиридон опустил взгляд, закрыл уши руками и стал раскачиваться взад-вперед, пытаясь заглушить гул в голове.

Софи отошла к окну и обняла себя. К Спиридону она стояла спиной, и поднимая во время качания глаза, он видел только ее длинные пальцы, белевшие на фоне темной водолазки.

‒ В доме такое напряжение, что кажется, лампочки полопаются. Я не могу так жить. Мне кажется, я погибну, не вынесу. Проваливаюсь в ужас, и он владеет мной. Поэтому я ем, все время ем, словно не могу остановиться. Достаю плов, заедаю его холодцом и мусакой. Жую ‒ мне становится спокойно. Тяжесть в животе ‒ это умиротворение. А когда не могу вздохнуть ‒ чувствую вину. Туалет, два пальца… а потом опять тревога. Ни уснуть, ничего. ‒ Она на секунду замолкла, а потом вдруг сорвалась на крик: ‒ Я знаю, что я уродина, ненормальная, такая же как отец! И да, я понимаю его! Мы оба справляемся со своей ненормальностью как можем, вот и все! Я не выходила на море уже три года! Я ненавижу свое тело, не могу позволить себе раздеться. Мне кажется, что все люди на пляже сверлят меня глазами и говорят: «О боже, какая уродина. Фу, что за мерзость пришла портить нам отдых. Пусть убирается к себе и не отсвечивает никогда». Эти голоса звучат в моей голове каждый раз, когда я выхожу на улицу.