Спиридон, не отрывая ладоней от ушей, уперся локтями в колени и снизу вверх посмотрел на сестру.

‒ Софийка, а как же мы? Я, мама?

‒ Да мне на вас наплевать! ‒ дрожа выкрикнула та. ‒ Пойми же это наконец! Всем на всех нап-ле-вать! ‒ Она подошла к Спиридону, отвела его руки от ушей и отчеканила: ‒ Всем и на всех, слышишь? Пора взрослеть, братик. Мир жесток. И все ненавидят друг друга. Желают откусить кусок побольше для себя. А родственники — это просто способ кусать друг друга без перерывов на обед и ужин.

И вышла из комнаты.

Спиридон встал с табуретки и замер. В окно заглядывала ветка сливы. Белоснежность. Раньше всех зацветает и раньше осыпается, торопится жить, торопится напомнить, что существует другой мир. Где одни цветы сменяют другие, где солнце светит и греет, где небо бескрайнее, а людям не наплевать друг на друга.

И не к кому идти с этой дилеммой. Хотел помощи от сестры ‒ а оказывается, она все давно знала. Как же так? Одобрять, что отец изменяет матери, это уже… ни в какие рамки. И винить при этом мать, его самого… Да ну, бред какой-то.

Он неловко покачнулся и чуть не упал. Оперся рукой о стену.

Софи права: нужно сделать что-то, что хоть ненадолго отвлечет от безумного напряжения. Иначе он, как воздушный шарик, который после праздника забыли на улице, висит, зацепившись за ветку, и ждет, когда его проткнет мусорщик, чтобы занимал меньше места в черном полиэтиленовом мешке. Плотном и непрозрачном, из которого не видно, что там лежит неудавшийся праздник.

***

Школа готовилась к выпускным экзаменам. Оставалось еще два месяца, но опытные учителя знают, что время, словно туман, исчезает, как только пытаешься его ухватить в горсть. Поэтому в конце марта классные руководители традиционно активизировались в отлавливании прогульщиков и неуспевающих.

Лишь техничка привычно возила грязной тряпкой по полу вестибюля. Чистоты не прибавлялось, но видимость работы сохранялось. В начале своей убощицкой карьеры она пыталась мыть все до чистоты, но совсем скоро уверилась в бесперспективности этого занятия. Во-первых, никто не замечал, во-вторых, она на всех кричала. И через два года службы в школе, она уже не кричит, а привычно бурчит сквозь зубы и сметает слишком явные куски грязи.

В кабинете литературы сидели две женщины.

‒ Зоя Митриевна, примите уже наконец какое-нибудь решение. Не может больше так продолжаться. Хотя… хм. Мда, решение. ‒ Инесса Витольдовна скатилась на междометия. И это она, преподаватель русского языка и литературы, чья фотография вот уже 20 лет висит в вестибюле школы на стенде с почетными работниками образования. Вторая справа от директора.

‒ Да, да, да. Конечно, конечно, безусловно, ‒ мелко закивала гречанка лет около пятидесяти или за пятьдесят. Губы ее дрожали. Единственное, что она могла делать ‒ это вот так беспрестанно кивать. Словно автомобильная безделушка с тяжелой головой на пружинке. Машина едет ‒ голова кивает. Но та ради забавы пассажиров, а эта ‒ чтобы не ругали. Как будто если покорное и униженное состояние увидят, то обязательно простят, поймут и пожалеют.

Инесса Витольдовна вздохнула. Как донести до этой женщины, матери двоих детей, что ее сыну нужна помощь и поддержка, в которой он сейчас нуждается?

Перестав, наконец, кивать, Зоя Митриевна оглянулась вокруг и энергично потерла ухо. Несмотря на неприличие данного жеста, это единственное, что помогало ей прийти в себя, когда казалось, что ее в чем-то обвиняют. А казалось ей это регулярно.

‒ Зоя Митриевна, мы с вами на одной стороне. Я не враг, ни вам, ни вашему сыну, понимаете меня? Но в последнее время Спиро стал падать в обмороки при малейшем напряжении. Может его следует сводить к врачу? Могу порекомендовать прекрасного невролога. Тем более парню скоро 18 лет и для военкомата нужно будет проходить обследование.

‒ Конечно, да, да, вот там и пройдет медицинскую комиссию. Не станем панику разводить раньше времени, ‒ Зоя Митриевна перестала тереть ухо и с преувеличенным вниманием стала смотреть на классную руководительницу сына, думая только о том, когда же это закончится.

‒ У меня создается впечатление, что вы меня не слушаете, ‒ Инесса Витольдовна посмотрела в стеклянные глаза матери своего далеко не самого глупого и откровенно любимого ученика и бессильно взмахнула рукой. ‒ А, впрочем, ладно. У меня есть к вам просьба.

Зоя Митриевна тут же оживилась ‒ даже в глазах появилось осмысленное выражение.

‒ Недалеко от вашего дома живет одноклассник Спиридона, Дима Балтис. Он уже давно не приходит на уроки, и я не могу ему не дозвониться ни ему, ни его родителям. Не мог бы ваш сын навестить его?

‒ Я передам ему, ‒ Зоя Митриевна встала со стула.

***

Март с набухшими бутонами нарциссов (непременным атрибутом южного курортного города, столь несвойственным остальной России) внушал надежду, что все образуется само собой, но заморозки по утрам не столько бодрили, сколько ставили перед фактом: от реальности никуда не деться.

Спиридон сидел в вестибюле школы, бледный, как нераспустившиеся лепестки вишни, длинный и плоский, словно выросший в недостатке света чахлый стебель. Несмотря на скорое восемнадцатилетие, его никак нельзя было назвать юношей ‒ скорее, чахлым мальчиком. Тощие запястья с выпирающей косточкой, что, как перст, указывала всегда не туда куда нужно; острые коленки, худые, слишком широкие плечи ‒ словно когда его рисовали, забыли стереть лишнее.

А уши?

О, что это были за уши!

Попытки спрятать их под шапкой зимой и в глубокую кепку летом не приносили никаких результатов. Выдающиеся слоновьи уши, оттопыренные так, что между ухом и головой легко вставал угольник. Одно смахивало на вареник ‒ результат недолгих занятий греко-римской борьбой, последняя попытка стать похожим на остальных.

Мимо пробегали одноклассники. Семнадцатилетние, не обремененные приличиями, сколько бы усилий ни вкладывала в них Инесса Витольдовна. Они не приобрели степенность и важность походки, чистоту мыслей и ясность слога, но у них все-таки было нечто, чего не доставало Спиридону.

***

‒ Мне стыдно за тебя, ‒ почти не разжимая губ, шипела Зоя Митриевна, одновременно раскланиваясь с директором и одноклассниками сына, ‒ посмотри на Георгия, посмотри внимательно, почему ты не можешь быть, как все, нормальным? Тебе даже делать ничего особо не нужно! Приходи в школу и сиди на уроках. Этого будет достаточно!

Спиро шел рядом с этой приземистой женщиной в малиновой шапке цвета «вырви глаз», как будто не имел к ней никакого отношения. Вчера, точнее, сегодня в четыре утра, он дочитал «Постороннего» Альбера Камю ‒ крошечную книжку в мягком переплете. Он такой же посторонний для своей семьи. Старшей сестре уже 21, а она нигде не учится, только помогает отцу с виноградниками. Поддакивает всем, даже если они говорят противоположности, а потом закрывается в своей комнате с кастрюлей макарон, тортом «Медовик», полукилограммовым ведерком шоколадного мороженого и рагу из свинины. Через час выносит пустую посуду, моет под тонкой струйкой, чтобы никто не услышал, и идет в уборную. Мать боится, что про них подумают плохо. Отец, судя по всему, не боится ничего, но от этого не легче.

Небеса, одетые сегодня в цвет склизкой устрицы, не внимали его внутреннему монологу. Если бы у него была возможность, он бы закричал ‒ неважно, на мать или на себя, ‒ чтобы его услышал хоть кто-нибудь. Но навстречу шли первоклассницы с белыми бантами и доверчивыми глазами. Рвущийся крик пришлось заменить на ковыряние кутикулы.

Наконец, мать устала призывать его к нормальности.

‒ Инесса Витольдовна, ‒ сказала она, семеня рядом с ним по дорожке: один ее шаг ‒ два его, ‒ попросила тебя заглянуть к Диме Балтису. Он уже два месяца не ходит в школу. А вы ведь прежде, кажется, дружили.

‒ Ага, ‒ пробурчал Спиро. ‒ В третьем классе.

Назвать Димона другом можно было, только издеваясь над Спиро. В то лето, девять лет назад, Спиридон на спор залез на забор и зацепился брюками за проволоку. Так и висел там, пока каким-то чудом не дотянулся руками до ветки растущего рядом дерева и не рванулся с силой вперед, чтобы отцепиться от злосчастного крюка. Освободиться получилось, но ценой огромной дыры в штанах, через которую на всеобщее обозрение вылезли красные трусы в горох. Внизу смачно гоготали одноклассники. Среди них был и Димон. Многое бы Спиро отдал, чтобы стереть из памяти тот день, свои беспомощно болтающиеся ноги и унизительные попытки сделать хоть что-то, чтобы высвободиться и не стать посмешищем. Но увы, память не давала сбоев ‒ ни у него, ни у тех, кто хохотал, глядя на его мучения. После того дня Спиро стал изо всех сил сторониться Димона, хотя до этого они и правда играли вместе. Не хватало еще, чтобы тот снова начал смеяться над его красными трусами. А он может.

Ничего этого матери Спиро не рассказал. Не стоило ее расстраивать. И потом, он хорошо запомнил, что было в тот единственный раз, когда он решился рассказать ей правду. Глупый, жизнерадостный восьмилетний ребенок. Какой он все-таки был наивным, как верил взрослым! Думал, что они все знают, помогут, объяснят, направят… В тот день, когда он прибежал, задыхающийся от слез, с порванными брюками и этими идиотскими трусами в горох, что сделала мама? Да, вот именно, и ему не хочется об этом вспоминать. Маму нужно беречь и не расстраивать, тем более любыми неприятностями, которые случаются с мальчишками. Иначе она будет плакать и говорить, что зачем она жить на свете, если у нее такой сын, и лучше ей умереть. Поэтому с тех самых пор, Спиро навсегда запомнил: чтобы мама не умерла, ей не стоит рассказывать ничего, что могло бы ее раздосадовать. Он перестал лазить по заборам, взял книгу Фенимора Купера и погрузился в другой мир, где он мог стрелять из лука, прятаться в джунглях от злых бледнолицых и дружить с краснокожими.