А сегодня вот, учительница со своими жалобами. Черт, как же не хочется идти к Димону.

Глава 2

Глава 2

В отличие от Спиридона Димон не просто принимал свое несовершенство ‒ он им наслаждался. Возвел на пьедестал и поклонялся на страничках сообщества «Жизнь это боль» (именно так, без знаков препинания). Модератор, идейный вдохновитель, подстрекатель и властитель дум 345 подписчиков.

Уже два месяца он не выходил из своей комнаты: еду заказывал на дом, мусор ‒ кожуру от бананов, обертки от шоколадок и одноразовую посуду ‒ хранил под кроватью. Туалет и душ ‒ по необходимости (к счастью, идти недалеко ‒ соседняя дверь, два шага). Спал на голом, правда, ортопедическом, матрасе. Каждая его мысль становилась достоянием аудитории. Ничего незначительного быть не может, каждый прожитый день ‒ страдание. Пусть все знают, как тяжело жить и кто в этом виноват. В последнем Димон еще не очень разобрался, поэтому винил не конкретных лиц, а жизнь ‒ несправедливую и уродливую.

Единственное окно занавешивала криво пришпиленная на канцелярские кнопки брезентовая ткань: страдания ‒ это пространство сумрака. Ему, Димону, ничего не нужно от этого мира, даже солнечного света. День от ночи отличала воткнутая в розетку новогодняя гирлянда, валявшаяся на полу. Нормальный свет озарял комнату только во время стримов ‒ тогда Димон включал встроенные по периметру потолка лампочки, две настольные лампы и кольцевую штуковину для съемок. Вещать из сумрака, конечно, концептуально, но непрактично: видео без картинки никто не смотрит.

С наружной стороны двери теми же самыми канцелярскими кнопками, что и брезент на окне, был прикреплен лист ватмана с надписью:

НЕ СМЕТЬ:

входить,

стучать,

звать!

Особенного действия надпись не имела: предки регулярно предпринимали истеричные попытки вытащить его на кухню, заставить убраться и пойти в школу. Все трудности он пережидал со стойкостью мученика. Он занят важным делом, жаль, что вы этого не понимаете. Не от хорошей жизни он заперся в полутемной комнате ‒ но и эта мысль была не доступна его дуболобым родителям. Впрочем, чему тут удивляться? Что можно взять с отца, тотального самовлюбленного эгоиста, который корчит из себя интеллектуала и живет на шее у матери, бесхребетной трудоголички? Может, все интеллектуалы должны жить у кого-то на шее ‒ только в этом случае они могут считаться элитой?

Мысль показалась достойной стрима. Натянув до самых пальцев рукав рубашки, Димон смахнул со стола жестяную банку из-под оливок и две столовые ложки с засохшим джемом. Нащупал на матрасе рядом с собой вилку от провода кольцевой лампы. С оттяжечкой вихляя тощими плечами, словно он уже в эфире и на него смотрят миллионы, потянул ее на себя ‒ как рыбак, что тянет неводом золотую рыбку. Вытянул треногу, воткнул провод в розетку. Яркий свет резанул глаза. Телефон в гнездо, откинуться на подушку так, чтобы смотреться одновременно и привлекательно, и трагически. Красная кнопка «Эфир».

‒ Мудрая мысль, ребята: а что, если интеллектуалы в принципе созданы только для того, чтобы висеть на чьей-то шее?

***

Прошло уже две с лишним недели, весна окончательно уступила место длинному южному лету, начинающемуся в конце марта и заканчивающемуся в октябре, а джинсы так и не отстирались от пятен. Спиридон четыре раза заталкивал их в стиральную машинку, надеясь, что очередной порошок все-таки вытравит въевшуюся зелено-земляную грязь, но чуда не происходило. Отец сказал, что вычтет стоимость джинсов из карманных расходов, и распсиховался, когда Спиро усмехнулся в ответ.

‒ Ты думаешь, это все так просто достается?! Да я ради этих джинсов сутками горбачусь в своем подвале!

Мать в свою очередь наседала на него по поводу визита к Димону:

‒ Тебе трудно, что ли? Инесса Витольдовна тебя просит, не я!

Как будто ему есть разница, кто его просит.

Сегодня утром мать перешла в активное наступление: вытирая платочком глаза, рассказала, что встретила учительницу в магазине, и в глаза ей посмотреть не смогла от стыда, что сын так и не выполнил ее просьбу.

‒ Ты не себя подводишь, а меня! Я обещала, что ты сходишь!

‒ Вот сама и сходи! ‒ огрызнулся Спиро, но все-таки решил, что надо положить конец этой истории. Хотя бы этой.

Димон жил в коттеджах недалеко от набережной. Спиро этот район ненавидел. Однотипные домики, со всех сторон обкатанные бетонированными дворами почему-то вызывали у него злость. «Американская мечта, ‒ бурчал он, идя по вытоптанной тропинке с краю от берегового обрыва и вытирая потную от палящего солнца шею. ‒ Повеситься хочется от такого вида». Асфальтовые дорожки уходили вверх, деля коттеджный поселок, как шоколадку, на стройные ряды и секторы. Третий домик во втором ряду справа и был нужен Спиро. «Коттедж № 7. Вилла Солл» ‒ гласила надпись на табличке рядом с домофоном.

‒ Я слушаю, ‒ ответил женский голос.

Спиро вздохнул: последняя надежда на то, что никого не будет дома, отпала сама собой. Отступать было некуда.

‒ Здравствуйте, я одноклассник Дмитрия, учительница попросила навестить его и справиться о здоровье.

Спиридон умел быть учтивым. И не только. Он мог хорошо говорить, красиво и складно писать, улыбаться, когда нужно и кому требуется, производить впечатление мальчика из прекрасной семьи и отличника-всезнайки. Инесса Витольдовна регулярно отправляла его на олимпиады по литературе. И он не подводил: приносил грамоты и поднимал рейтинг школы. Как курица, несущая золотые яйца. Правда, в последнее время курица поломалась и дохода не приносила. И таких только под нож и в суп.

‒ Заходи, ‒ сказал тот же голос, и на одной ноте зажужжал зуммер. Калитка открылась.

На террасе по обеим сторонам двери в больших кадках росли можжевельники высотой не больше метра. Сизо-синяя хвоя давала мало тени, но внушала почтение. Подвесное кресло в углу, спиной ко входу, круглый кофейный столик со стеклянной столешницей и плетеные стулья возле него. С навеса свисали кашпо с длинными побегами вечно зеленой жимолости. Безупречная чистота.

Женщина встала ему на встречу:

‒ Не знаю, захочет ли он тебя впустить. ‒ Она опустила взгляд на его грязно-зеленые колени и тут же снова вернулась к лицу. ‒ Ты уж извини.

Спиро непонимающе уставился на нее.

‒ Он не выходит из своей комнаты уже два месяца и нас туда не пускает, ‒ устало объяснила женщина. ‒ Чаю хочешь или кофе? Одет ты не совсем по погоде ‒ наверное, устал, пока шел к нам?

Джинсы и правда смотрелись нелепо, но после конфликта с отцом Спиридон принципиально носил только их, даже сейчас, когда апрель разжарил по-летнему. Слова женщины его смутили ‒ он сразу же почувствовал, что на футболке полно пятен от пота, да и пахнет он, наверное, сейчас не лучшим образом.

‒ Кофе… пожалуйста.

Женщина кивнула.

‒ Тогда посиди здесь, я быстро.

И зашла в дом.

За панорамными окнами без штор располагалась кухня. Блестящая хромированными деталями кофейная машина, кухонный гарнитур ‒ гладкий прямой, незаметный. На огромном диване дородный мужчина в синих трико и розовой футболке небрежно нажимал кнопки пульта. Когда вошла его жена, он даже не повернул голову. Спиридона это удивило: когда кто-то звонил в звонок их дома, в прихожую выбегали все. Даже отец поднимался из своего подвала.

Женщина вышла на террасу с двумя чашечками кофе на подносе и кусочками льда в прозрачной чашке.

‒ Я хоть и плохая мать, ‒ сказала она, садясь напротив Спиро, ‒ но не допущу, чтобы ты схватил солнечный удар в марте. Клади лед в кофе, так будет полегче.

Начало беседы обязывало сказать что-то поддерживающее.

‒ Почему вы плохая мать? ‒ стараясь не смотреть на женщину, Спиридон пытался поддеть ложкой кусочек льда, но тот упорно ускользал от него.

‒ Давай помогу, ‒ предложила она, ловко подхватила ледышку, положила Спиро в кружку и, отложив ложку, протянула ему руку. ‒ Надо познакомиться: Милана, плохая мать сына, который не ходит в школу.

‒ Спиридон. ‒ Он осторожно пожал кончики пальцев и неожиданно для себя добавил со вздохом: ‒ Плохой сын плохого отца, который изменяет матери.

‒ Ого, ‒ удивленно подняла бровь мама Димона. ‒ Ну что ж, тогда я продолжу. Жена безработного мужа, который не желает платить налоги стране, в которой живет. Целыми днями и ночами смотрит новости и кричит на всех, включая телевизор.

Этому Спиро почему-то не удивился.

‒ Брат сестры, которой на всех наплевать. Единственная радость для нее ‒ есть в одиночестве, а потом… ‒ он запнулся, ‒ блевать в туалете. Извините.

‒ А я работаю без выходных, у меня нет подруг, и я совсем не вижу причины жить, ‒ проговорила Милана и вздохнула. ‒ Слушай, мы, кажется, пытаемся соревноваться в том, кому из нас хуже. Не знаю, кто побеждает, но, по-моему, мы родственные души.

Спиро неловко кивнул. Он хотел сказать еще про мать, которая совсем не имеет собственного мнения и больше всего на свете боится, что об их семье плохо подумают соседи и учителя, но подумал, что это будет уже лишним. Выигрывать в игре «кому хуже» он, несмотря ни на что, не очень хотел.

Мать Димона, видимо, тоже пожалела о своем порыве откровения. Она звякнула чашкой о блюдце и сказала:

‒ Диму потеряли в школе?

‒ Инесса Витольдовна опасается, что у вас что-то случилось. Она у нас хорошая, хоть и делает вид, что строгая.