Оливия растерялась.

– Мертв? Как это случилось?

– Его отравили. Предположительно, мышьяком.

Сердце ее упало.

– И вы приехали сюда, чтобы попросить меня провести тест, чтобы знать наверняка.

На этот раз растерялся Торн.

– О чем вы? Нет, вы не нужны. То есть, я хотел сказать, что тест не нужен. Дохлые крысы возле его еды – вполне достаточное доказательство, что он умер именно от отравления. Я приехал, чтобы сказать, что вы можете больше не бояться, что он на вас нападет. Или пошлет за вами того, кто его нанял.

– Я… я этого и не боялась, – сказала Оливия. – По крайней мере до тех пор, пока вы мне не сказали, что мне следует кого-то бояться.

– Вам не нужно бояться. К Элиасу никто не приходил, и никто не мог ему передать, что вы занимаетесь своими опытами в другом месте.

Оливия смотрела себе под ноги.

– Значит… вы только за этим приехали?

– Конечно нет!

Оливия подняла на него глаза и замерла в ожидании.

– Я приехал, чтобы сказать, что я очень виноват перед вами. Мне нет оправданий. Я должен был сказать вам о дамах Держи-Хватай и Замани-Обмани, как только узнал, что вам нравятся эти пьесы.

– Но почему не сказали? – сглотнув комок, спросила Оливия.

– К тому времени, как мы начали говорить о пьесах, вы уже стали мне нравиться. И я вспомнил, почему вы понравились мне при первой нашей встрече.

Торн провел рукой по своим красивым волосам.

– Я знал, что вы обидитесь, осознав, что вы и ваша мачеха стали основой для этих комических персонажей, и я решил пощадить ваши чувства. Мне было страшно. Я давно должен был вам все рассказать.

Оливия все еще переваривала сказанное им, когда Торн неожиданно объявил:

– Но я принес вам подарок, который, как я надеюсь, заставит вас меня простить.

Если он сейчас вручит ей кольцо или серьги – что-то, что отец ее дарил маман после очередной «невинной шалости», она швырнет подарок ему в лицо.

К счастью, он принес ей не кольцо и не серьги. Он принес ей большую стопку исписанных листов.

– Я внес кое-какие изменения в пьесу о Феликсе, которую только что закончил. Пожалуйста, прочтите ее прежде, чем ставить точку в наших отношениях.

Оливии стало любопытно, и она стала читать. Довольно длинный эпизод был весь испещрен карандашными заметками. Кое-какие слова было не разобрать.

– Вы должны меня простить за почерк – я писал это в карете по дороге сюда.

– Понимаю, почему вы писали карандашом, – сухо заметила Оливия.

– Трудно управляться с чернильницей и пером, когда тебя постоянно трясет.

– Могу представить, – сказала Оливия. И тут взгляд ее упал на знакомые имена. На одном дыхании она дочитала абзац до конца.

– Вы их обеих убили!

– Да, но, как видите, я сделал их смерть комичной.

Она ничего не сказала, поглощенная чтением. Феликс рассказывал своему приятелю, как в Альпах на одиозных дамочек сошла лавина, когда они преследовали австрийского графа.

– Но если вы хотите, чтобы их смерть воспринималась как что-то трагическое, я могу это устроить.

Оливия в изумлении уставилась на Торна.

– Вы убили их ради меня?

– Я готов на все, чтобы вас вернуть.

– Вот этого делать не следовало! – тряхнув страницами, сказала Оливия.

Лицо его вмиг помрачнело.

– Потому что вы не можете меня простить. Все еще не можете.

– Нет, я не это хотела сказать, – поспешила возразить Оливия. – Это два ваших лучших творения. Вы не должны их убивать, если, конечно, – с робкой улыбкой закончила она, – вы все еще намерены писать о Феликсе и его друзьях. Потому что до меня дошел слух, что вы прекращаете писательскую деятельность.

Торн шагнул к ней. Глаза его горели.

– По правде говоря, я еще не решил. Я подумал, что если последняя пьеса будет иметь успех в театре, я мог бы написать еще.

– Тогда вы просто обязаны оставить в живых своих самых забавных героинь.

– Я думал, вы их ненавидите, – тихо сказал Торн.

Оливия и сама так думала. Но, сумев отделить их от себя и маман, она поняла, что любит их всей душой.

– Так и было. Но чем больше я об этом думаю, тем яснее мне становится, что никто не видит в них ни меня, ни маман. Так что, если вы не начнете подписывать свои пьесы собственным именем…

– Этого не случится. Герцоги пьесы не сочиняют.

– Ну, тогда никто ни о чем и не узнает, – сказала Оливия. Опустив глаза, она покручивала золотую цепочку на шее. – Пусть это будет нашей тайной.

Торн затаил дыхание, взяв ее за руку.

– Так вы меня простили?

– За что? За то, что, думая обо мне, придумали своих самых смешных героинь? Или за то, что оказались моим самым любимым драматургом?

– Я действительно ваш самый любимый драматург?

– Вы не менее тщеславны, чем Джанкер! – со смехом сказала Оливия.

– Вы меня осчастливили. Вы считаете Джанкера тщеславным?

– Чтобы окончательно определиться, мне нужно еще раз с ним поужинать, – с кокетливой улыбкой сказала Оливия.

– Черта с два! Я едва пережил первый ужин. И кстати, я, кажется, говорил, что в моей семье никто не знает о моем «побочном заработке». Так вот, это не так. Оказалось, что Гвин обо всем догадалась. Просто мне ничего не сказала.

– Отчего-то я не удивлена. Ваша сестра очень умна.

Возникла пауза. Напряженная пауза. Торн все не решался заговорить о главном.

– Значит, вы меня простили, – решился он.

– Я прощаю вас при одном условии: вы больше никогда не будете мне лгать, – сказала Оливия и, борясь с подступившими слезами, добавила: – Потому что если вы заведете себе любовницу или выкинете еще что-то в этом роде, я… я этого не переживу.

– Двойная жизнь – не по мне, – серьезно ответил Торн. – Поэтому да, я обещаю никогда вам не лгать.

– Я тоже обещаю никогда вам не лгать, – сказала Оливия и, погладив его по щеке, добавила: – И я вас прощаю.

– Хорошо, – сказал Торн, – потому что я не мог бы жить без вашего прощения.

– Пожалуйста, поясните. Я не совсем вас поняла, – с лукавой улыбкой сказала Оливия.

Торн, кажется, не понял намек, и Оливия попробовала сыграть роль коварной искусительницы. Понизив голос до хрипловатого шепота, каким, по ее мнению, должны разговаривать роковые женщины, она сказала:

– Вы по-прежнему хотите меня?

Торн схватил ее в объятия и едва не повалил в кусты клематиса, но Оливия проявила стойкость.

– Нам бы лучше где-нибудь уединиться. Если нас тут застанут, вас, чего доброго, принудят жениться!

– Какой позор, – сказал Торн, галантно пропуская ее вперед в холодную беседку. – Но я должен вас предупредить, если нам предстоит оставаться тут, на холоде, нам придется друг друга согревать, что означает более тесное… общение.

– Поясните, что вы имеете в виду, – сказала Оливия.

Вместо ответа Торн стиснул ее в объятиях и закрыл рот поцелуем.

Взгляд ее затуманился, голова закружилась от счастья.

– Признайте, вам нравится то, что я делаю, моя сладострастная будущая жена, – шептал Торн, лихорадочно расстегивая ее платье.

– Да, но я не помню… чтобы я соглашалась выйти за вас после моего… последнего отказа.

– Не шутите так, – отстранившись, со всей серьезностью сказал Торн. – Я думал, что навеки вас потерял. Сжальтесь надо мной. Я не переживу такой потери, любовь моя.

– Вы… меня любите? – заикаясь, спросила Оливия.

– Вы даже не представляете, как сильно, – сказал Торн, торопливо расстегивая брюки. – Дальнейшие объяснения требуются? – спросил Торн, когда Оливия завороженно уставилась на его весьма возбужденную плоть.

– Определенно, – сказала она. – Но теоретическим объяснениям я бы предпочла практический опыт. Если, конечно, эти опыты не приводят к самовозгоранию.

– Смею заверить, что эти опыты непременно приведут к самовозгоранию. Но иной природы.

– Я люблю вас, – жарко дыша, пробормотала Оливия, когда до самовозгорания оставалось совсем чуть-чуть. – Я люблю вас даже больше, чем химию.

– А я люблю вас даже больше, чем театр, – вторил ей Торн. – Моя. Моя навсегда. Моя любовь.

Нескоро они пришли в себя. Им было тепло и хорошо.

– Насколько я понимаю, ваших родителей дома нет? – вдруг спросил Торн, вернув Оливию к действительности.

– Ой! Мама в любую минуту может вернуться. Дворецкий расскажет ей о вашем визите, и она отправится на поиски.

Соскользнув со своего жениха, Оливия стала приводить себя в порядок.

– Что она может нам сделать? – едва сдерживая смех, спросил Торн. – Заставить нас пожениться?

Оливия схватила со скамейки рукопись пьесы.

– Что, если она потребует немедленно ехать в Лондон и венчаться прямо сейчас?

– Я не против. Это значит, что мы сможем провести ночь в главной спальне Роузторна!

Оливия на мгновение задумалась, оценила перспективы и улыбнулась. Но потом ей представилась иная картина – как отец гонится за Торном с ружьем наперевес.

– Быстро поднимайтесь! И застегните, наконец, брюки!

Торн со смехом подчинился и, ласково обняв ее, сказал:

– Я сообщил дворецкому, что я ваш жених, и заплатил ему за то, чтобы он нас предупредил, если кто-то из ваших родителей вернется.

– Не слишком ли самонадеянно с вашей стороны? – пряча улыбку, спросила Оливия.

– Я был готов сделать все, чтобы вас вернуть.

– И вы готовы позволить мне продолжить заниматься химией?

– Да будет так.

– Даже если в результате я не всегда смогу быть к вашим услугам?

– Даже если в результате я должен буду прислуживать вам.

– Не валяйте дурака. Для этого у вас есть слуги.

– Слуги слугами, но кое-что я предпочитаю делать сам, – с озорным блеском в глазах сказал Торн. – А если серьезно, – продолжил он, – я буду настаивать на том, чтобы вы не проводили опасные эксперименты во время беременности.