— Станислав Львович, я провожу Аллу Михалну. — Врач встаёт между мной и мужем, ловит мой, наверняка, безумный взгляд и спокойно предлагает опереться на его руку, что я и делаю. — Может, лучше каталку? Вам не стоит сейчас передвигаться самостоятельно.

— Заберите, пожалуйста, мою сумку.

— Я всё привезу, — отрезает Стас.

Я же цепляюсь за внимательные глаза над голубой маской и повторяю:

— Пожалуйста, заберите мою сумку.

Фельдшер, я с запозданием понимаю, что передо мной фельдшер скорой помощи, кивает, помогает мне присесть обратно на диван и принимает сумку, которую ему передаёт Стас.

Я рассматриваю свои ноги в тонких телесных колготках. Нахожу взглядом как попало брошенные туфли. Видимо, Стас меня разул и вызвал скорую. Наш семейный врач и близкий друг уехал на конференцию в другой город, иначе муж позвонил бы ему.

Может, и позвонил… Без разницы.

— Можно мне попить?

— Да, конечно.

Передо мной появляется полный стакан воды, поданный рукой в перчатке. С тихой благодарностью принимаю его и маленькими глотками пью прохладную воду, которая всё равно обжигает содранное горло.

Я никогда так не орала. Даже когда рожала детей, не говоря о том, что вообще очень редко повышаю голос. Обоих мальчишек я родила сама безо всякой анестезии. Кряхтела, ругалась, стонала, но не орала.

Озираюсь, как будто мои децибелы могли повредить стёкла или мебель. Натыкаюсь на наблюдающего за мной мужа. Он стоит недалеко от дивана, скрестив руки на груди. На нём надета уже белая рубашка.

— Переоделся, — обозначаю и осматриваю стол. — Его тоже уже успел сменить или сохранишь на память? — Стас стискивает челюсти, оставляя мой вопрос без комментариев, но я их и не жду. Похлопываю по дивану и добавляю: — А этого друга сожги. Я-то проверюсь на кожные инфекции, но на нём теперь моё лежачее проклятие. На всякий случай исключи неловкий момент внезапного падения с севера на юг, а то ещё подкосит не вовремя, и опозоришься.

— Хватит, — психует он, но его прерывает шуршание колёсиков и металлический грохот.

— Вот и моя коробчонка прибыла! — восклицаю, но голос мерзко хрустит, карябая бедные связки.

Я медленно поднимаюсь, оставляя стакан на сидушке. Он падает и скатывается к спинке. За ним размазывается влажный след пролившейся воды.

Мне всё равно.

Стас приближается, но больше не проявляет инициативы меня коснуться.

Медсестра придерживает изголовье. Фельдшер помогает мне устроиться на каталке. Мы выезжаем в приёмную. Я закрываю глаза и цепляюсь за сумку.

Меня облепляет натянутая тишина, невнятные шепотки и десятки взглядов. Возможно, сочувствующих, жалеющих, презрительных, торжествующих или насмешливых.

Тех, кто всё знает.

Тех, кто догадывается.

Тех, кто действительно по-человечески волнуется.

Не буду проверять. Мне нужно продержаться до грузового лифта и пережить прокат до машины скорой помощи.

— У вас мало работы? — раздаётся вопрос Стаса, который сгущает царящую вокруг атмосферу ещё сильнее.

Он идёт за каталкой. Мой образцово-показательный муж, верный в болезни и неверный в здравии, который разлучил нас намного хуже, чем та самая смерть из брачной клятвы.

Глава 3

Глава 3

Меня везут в дежурную больницу.

Стасу хватает ума не ютиться рядом со мной в скорой, но я уверена, что он едет по пятам, нарушая любые правила, которые становятся препятствием на его пути.

Уверена.

Какое, однако же, значимое слово. Я безусловно уверена, что, когда откроется дверь, он будет за ней, хотя сомневаюсь в столь многом.

Я по-прежнему уверена в нём и по-новому ему не верю.

Очень странное ощущение, которое никак не сходится в общей точке. От него нарастает головная боль и давит в груди. Я дышу ртом, и медсестра принимается снимать какие-то показания.

Я вдруг не к месту думаю, что если сейчас умру, то это будет самым нелепым концом всему. На моём надгробии напишут: «Скончалась, потому что застукала мужа с любовницей. Неудачница». Последней картинкой в моём мозгу останется чужая круглая голая попа, в которую впечатан пах Стаса. Он сам с облегчением забудет уродливую финальную истерику, которую я учинила под занавес, а детям скажут, что их маму настиг ранний инсульт.

Плохое кино.

Бездарная постановка.

Моя жизнь.

Мне становится так жалко себя, что слёзы сами катятся из-под опущенных век. Медсестра бормочет неловкие слова утешения и просит водителя прибавить газу. Я лежу, плачу с закрытыми глазами и не чувствую в себе сил даже на то, чтобы стереть мокрые дорожки на висках, которые неприятно устремляются прямо в уши и на шею.

Меня выкатывают наружу. Я щурюсь из-за яркого света.

Апрель нынче необычайно солнечный. С присущим ему юношеским напором он заливает прозрачным тёплым золотом и наряжает в нежную зелень всё вокруг.

Надо мной нависает тень. Я отворачиваюсь, понимая, что глупо продолжаю беззвучно плакать.

— Ал, где болит? — Стас старается держать ровный тон, но я давно знаю своего мужа и слышу, как в его речи сквозят забота и самый настоящий страх.

— Везде, — проговариваю одними губами, но он считывает мой ответ и переключается на больничный персонал.

Меня перевозят из кабинета в кабинет. В каждом я повторяю, что мне тридцать восемь лет, аллергий не имеется, как и хронических заболеваний, я не беременна, не кормящая мать, в обмороки обычно не падаю, и так далее, и тому подобное.

Наконец меня размещают в отдельной палате. Не знаю, сколько Белов за неё заплатил, но в ней пахнет натуральным лимоном, на стуле притулилась моя сумка, а на тумбе в стеклянной вазе стоит нескромный букет белых тюльпанов.

Дома я часто режу лимон на дольки и как естественный освежитель расставляю в плоских блюдцах на подоконниках по всей квартире. Стас об этом прекрасно знает, как и о том, какие у меня любимые цветы.

Я горько усмехаюсь, перекатываясь на высокую кровать с приподнятым подголовником.

Я безумно устала. Мне хочется попить, помыться, переодеться, намазать бальзамом потрескавшиеся губы, уснуть и спать долго-долго.

Но больше всего я хочу побыть одна.

Оказывается, я произношу главное желание вслух, так как санитарка, которая суетится вокруг меня, лепечет, что ещё обязательно надо поставить капельницу.

Словно ей на подмогу в палату заходят пожилой мужчина в белом халате и Стас.

Похоже, исчерпав запас вежливости в прошлой жизни, я просто выдаю без приветствий или вступлений, положенных по этикету:

— Могу я побыть одна хотя бы час?

— Можете, — подтверждает врач и жестом требует тишины от других. — Вас сейчас подключат к системе и не потревожат целых полтора часа. Если вам самой что-то понадобится, — он выжидательно смотрит на меня.

Я молча скашиваю глаза на кнопку вызова, которую мне уже трижды показали. Мужчина удовлетворённо кивает и уводит моего явно недовольного мужа обратно в коридор.

Пока медсестра колдует над моей рукой, протыкает, прикрепляет, настраивает, я смотрю в окно. Шкодливый солнечный зайчик дрожит на откосе и дразнит несмышлёные листочки на ветке снаружи, которые никак не могут его осалить.

— Готово, — сообщает медсестра.

Я выдавливаю подобие улыбки.

— Не переживайте, всё наладится, — подбадривает она, не зная, что давление — последнее, что меня сейчас волнует.

— Спасибо, — тихо благодарю.

Едва она берётся за ручку двери, как из моей сумки раздаётся пение телефона. Не спрашивая ненужного разрешения, она выуживает его из открытого кармана и передаёт мне. Я принимаю, искренне улыбаясь в ответ.

На экране светится имя старшего сына. Его зовут Артём, но у меня он записан как Тёмо.

Однажды мы дурачились с мелкими тогда мальчишками, придумывая смешные обращения друг к другу. Тёмка выдал, что будет называть меня мамО с ударением на французский манер. Я по аналогии переиначила его в Тёмо, а младшего Тимофея в Тимо, но с ударением на первых слогах. Мальчикам уже шестнадцать и тринадцать соответственно, а прозвища у нас в ходу по сей день. Когда Стас просёк эту фишку, то потребовал принять его в банду и с легкой руки Тимки получил титул пАпСто, который потом, в зависимости от настроения, во что я только не переделывала: от «паСтас» до «СтапО».

Волевым усилием отгоняю мысли о Стасе и отвечаю на звонок сына.

— Привет, сынуль.

— Что с голосом, мам? — тут же озадачивается Артём.

— Перенервничала сегодня, — стараюсь звучать хотя бы мягко. — У меня произошёл резкий скачок давления, испугалась, голос пропал. Я уже почти в порядке, но нужно сдать анализы и побыть под наблюдением, так что, Тём, пару-тройку деньков придётся поваляться в больнице.

— Ну ты даёшь! Как себя чувствуешь на самом деле? — настаивает мой внимательный мальчик.

— Устала от осмотров и хочу просто полежать, — признаюсь честно.

— Проведывать тебя можно? Привезти пижаму там, крема твои, зубную щётку? — Артём волнуется и сыплет вопросами. — Хотя папа, наверняка, уже всё организовал. Или он не в курсе?

Я сглатываю вновь подступившие слёзы и даже радуюсь, что охрипла. Так почти незаметно, что дыхание прерывается, а слова даются с трудом.

— Папа здесь, — я не могу вытолкнуть добавку «со мной» и заканчиваю нейтрально: — в больнице, разговаривает с врачом.

— Вот и хорошо. Он их там сейчас всех построит, — усмехается сын, а я представляю, как на его правой щеке появляется очаровательная ямочка. Такая же как у Стаса.

— Тём, ты что-то хотел или просто так позвонил? — перевожу тему.