— Хотел предупредить, чтобы ты меня не теряла после тренировки. Устраиваем недружественный матч с пацанами из соседнего двора.
— Надеюсь, ограничитесь только футболом, а не боями без правил.
Меня так и подмывает попросить его сразу пойти домой и не ввязываться в бесконечные разборки, но я знаю, что не стоит: он не прислушается, да и самый возраст у Артёма, чтобы сплачиваться с друзьями в единую команду и защищать собственную позицию, а если начну давить, то закроется и вообще перестанет мне что-либо рассказывать.
— МамО, хватит нам в семье одного больного, — подкалывает шутливо и становится серьёзным. — Ты лежи, отдыхай, а мы с Тимычем отца раскрутим на пиццу на ужин. Завтра приеду к тебе после школы.
— Договорились. Будь поаккуратнее на игре.
Я отключаюсь. Младшему не звоню, тем более сейчас он на занятиях по автомоделированию. Отправляю ему сообщение о себе, подбирая слова так, чтобы не напугать, и прошу Тима отписаться, как придёт домой.
Слегка подбиваю подушку освободившейся рукой, вытягиваюсь на кровати, но одеревеневшие мышцы плеч и шеи никак не расслабляются.
Глава 4
Глава 4
Глава 4
Не знаю, каким чудом, но мне удаётся заснуть и пропустить отключение от капельницы. Организм без согласования решает вырубить меня, чтобы хоть как-то восполнить истощённые ресурсы.
У окна, за которым видно, что уже вовсю вечереет, стоит Стас и что-то быстро печатает в телефоне.
Состояние дурное. Голова лёгкая и как будто немного пьяная, руки и ноги, наоборот, тяжёлые, в желудке пустота, а в горле и во рту — сухая пустыня. Я медленно присаживаюсь, откидывая тонкое одеяло, которым была накрыта, и прижимаю руку к центру груди.
Стас сразу же поворачивается в мою сторону. Сердце под ладонью ведёт себя очень странно. Оно как будто икает с большими паузами и начинает всхлипывать при пересечении наших с мужем взглядов.
Я отвожу свой к тумбе, на которой под тюльпанами стоят две бутылочки с водой. Кровать опустили, пока я спала, поэтому мне не грозит грохнуться с неё, когда я подхватываю одну из них за горлышко.
Пытаюсь открутить крышку, но пальцы проскальзывают. Стас подходит, забирает у меня бутылку и открывает её одним уверенным движением. Молча возвращает, предусмотрительно не задевая меня. Я также молча принимаю воду и пью.
— Как ты себя чувствуешь? — интересуется он, как только я заканчиваю.
Мне хочется презрительно фыркнуть, закатив глаза, или окатить мужа ядовитой иронией, но я всего лишь бесцветно отвечаю, что лучше не бывает, и соскальзываю с кровати на пол. Меня ведёт, ноги ватные, сердце целенаправленно пытается пробиться сквозь рёбра, но я упрямо направляюсь ко второй двери в палате, за которой надеюсь найти туалет и, возможно, душевую.
Стас обгоняет меня, открывает дверь и подаёт пакет.
— Вещи, чтобы переодеться.
Я не смотрю на мужа. Беру пакет, переступаю порог и тяну дверь за собой, но Стас её придерживает.
— Алла, не закрывайся. Не стоит назло мне расшибаться, если вдруг станет плохо.
Я пялюсь на голубую плитку на стене и продолжаю тянуть дверь, но Стас её не отпускает.
— Нечему расшибаться, — отвечаю, чтобы он наконец отстал. — Все ошмётки от меня раскиданы по твоему кабинету. Чтобы не терять здесь времени, можешь поехать и собрать их в мусорный пакет.
От Стаса шарашит разрядами высоковольтного напряжения, но дверь приходит в движение. Щёлкает язычок ручки. Я оседаю на холодный пол и, как жалкая, никчёмная идиотка, снова тихо плачу.
Во мне совсем не осталось звуков. Даже неугомонное сердце бьётся бесшумно.
Слёз так много, что я реально начинаю опасаться превратиться в усохшую мумию. Тру глаза, чтобы чётче видеть. Осторожно поднимаюсь. Страхую себя, опираясь о край раковины по очереди то одной, то другой рукой, и раздеваюсь.
Долго не могу настроить температуру воды. Она ошпаривает то кипятком, то ледяными струями. Когда наконец удаётся наладить тёплый напор, я не испытываю от него никакого облегчения. Всё тело зажато в едином спазме, кожа слишком чувствительна. Даже мелкие капли, попадая на неё, причиняют боль.
Тем не менее я стою под душем, пока дверь не открывается вместе с вопросом Стаса:
— Всё нормально?
Я обнимаю себя за плечи, прячась от него. Мутная прозрачная шторка позволяет нам видеть силуэты друг друга. Муж выходит, а я думаю, как у него хватает наглости задавать мне эти обычные вопросы, которые призваны показывать беспокойство, желание помочь, сберечь и защитить. Чем он может мне помочь, если несколько часов назад сам же смертельно ранил?
Я выключаю воду, которую больше не в силах терпеть. Вытираюсь насухо и наматываю на волосы больничное, побитое временем, махровое полотенце. Достаю из пакета вещи и сразу надеваю любимые пушистые тапочки. За ними следует бельё, футболка, носки и спортивный костюм с объёмной кофтой.
На дне обнаруживается расчёска, зубная щётка с пастой и крем для рук, который я щедро выдавливаю на ладонь. Втираю в кожу. Им же увлажняю губы и массажными движениями наношу на лицо. На ощупь веки и нос припухли. Я не пытаюсь рассмотреть себя в запотевшем зеркале над раковиной. Присаживаюсь на крышку унитаза и тщательно размазываю остатки крема по запястьям.
Похоже, провожу за этим занятием ещё больше времени, чем потратила на душ, но я не хочу выходить. Пусть это будет малодушием и бессмысленным откладыванием неизбежного. Я чувствую себя настолько непривычно опустошённой и уязвимой, что мне нужно ещё несколько минут для…
Я не знаю для чего. Просто нужно.
Стягиваю полотенце и пальцами взбиваю подсохшие волосы. Без фена и специальных средств они беспорядочно рассыпаются по плечам, завиваясь крупными спиралями, которые Стасу нравится распрямлять, резко отпускать и смеяться над тем, как свободные пряди вновь собираются в задорные пружинки.
Нрави-лось. Наверное…
А может, и нет.
Больно дёргаю за волосы, прогоняя воспоминания, и возвращаюсь в палату.
— Мама как раз выходит из душа. — Стас передаёт мне телефон, касаясь встревоженным взглядом моих заплаканных глаз, и сообщает шёпотом: — Тим.
Подношу трубку к уху и чувствую, как она нагрелась.
— Привет, Тимош, — обращаюсь к сыну, а сама непроизвольно впитываю щекой тепло мужа, не отказывая себе в этой крохотной слабости на прощание перед разлукой.
— Привет, мам. Не разговаривай. Я прочитал твоё сообщение. Ну, и Артём с папой рассказали, что с тобой произошло. Ты не волнуйся, я поел пиццы и делаю уроки. Завтра мы приедем к тебе вместе с Тёмой после школы.
— Хорошо, — я улыбаюсь, присаживаясь на кровать. — Брату достанется хотя бы пара кусочков пиццы?
— Не-а, — смеётся Тим. — Пусть вовремя приходит домой.
Мы перебрасываемся с сыном ещё парой шуток. Он не любитель болтать по телефону, в отличие от Тёмки. Старший внешне похож на отца, те же прямые тёмно-русые волосы, резковатые черты лица, серо-голубые глаза, ямочка на щеке и особая мужская небрежность в жестах и манере держать себя, от которой многие девчонки сходят с ума. Но по характеру Артём ближе ко мне. А младший со светло-русыми кудрями и каре-зелёными глазищами вылитый я, зато в остальном весь папин.
Я отдаю телефон Стасу, смотрю ему прямо в глаза и во враз сгустившейся тишине, которая всеми фибрами умоляет её не нарушать, спрашиваю:
— Почему?
Глава 5
Глава 5
Глава 5
Он молчит. Не отводит взгляда, который отражает мою боль и наполняется растерянной бездонной безысходностью, потому что Стас не может подобрать ответ.
Потому что нет ни одного подходящего.
Потому что вопроса, на который требуется этот ответ, не должно быть между нами.
Я сползаю на пол и неуклюже боком приваливаюсь к стене. Стас опускается следом на колени, готовый подхватить меня в любую секунду.
Какой отвратительный парадокс: он сам столкнул меня в пропасть и сам же несётся вниз, чтобы поймать.
Поджимаю под себя ноги. Отгораживаюсь от него, сопротивляясь разрастающейся внутри пустоте, которая поглощает едва уловимый стук сердца.
Оно больше не икает, не всхлипывает, не стремится наружу. Беспомощно повисает на диафрагме, но его зачем-то упорно реанимируют короткие вдохи и выдохи.
Наверное, мне стоит собрать в кулак всю гордость, оскорблённое достоинство и праведный гнев, залепить Стасу хлёсткую пощёчину и без сожалений послать намного дальше известного адреса, отряхнуться и…
И что?
Я не книжная героиня, за которую всё придумает автор. Моя фантазия на этом иссякает, а инструкции по руководству, как правильно вести себя с изменившим мужем, под рукой не находится. Да и существует ли вообще правильное поведение в таких случаях?
Знаю лишь одно: я не могу и не хочу притворяться.
Ведь несмотря ни на что, пусть это глупо и позорно для участниц клуба железных жён, которых предали, но которые сразу закалились и сию минуту наверняка вносят меня в чёрный список за крамольные мысли, только Стас не перестал в одночасье быть близким для меня человеком. У моих чувств к нему нет рубильника, который бы их мгновенно отключил.
Меня топит невыносимая боль, с которой я не знаю, как справиться.
— Мне никогда не требовалось быть с тобой сильной. Я не о том, что я слабая, в смысле, безвольная, — произношу, чтобы не заскулить от его сокрушающего виноватого молчания. — С тобой мне не нужно было быть