Она снова огляделась. Никого. Ее взгляд упал на дверь кабинета 501. Она прищурилась. «Не может быть. Он? Нет, бред. Он скорее прислал бы мне яд в шприце, чем еду. Или…» Она вспомнила его странный, задумчивый вид на последнем совещании. Вспомнила, как он мельком посмотрел на нее сегодня утром — не оценивающе, а… как бы это? Озабоченно?

В этот момент из своего кабинета вышел молодой стажер из маркетинга.

— О, Лариса Дмитриевна! — обрадовался он. — Это вам, наверное? Там курьер спрашивал, куда девать второй заказ, я сказал, что Глеб Викторович, наверное, ошибся, и направил его к вам. Он же всегда там у себя все съесть не может, заказы отменяет…

Лариса смотрела на стажера, а в голове у нее складывалась картинка. «Ошибся. Лишний заказ. „Не может съесть“». Это звучало… правдоподобно. Слишком правдоподобно. Слишком удобно.

— Ага, — сказала она сухо. — Спасибо, что проследили.

Она занесла пакет в кабинет, поставила на стол и села, глядя на него, как кролик на удава. Стейк. Ее любимый. С кровью. Оттуда, откуда она не могла себе позволить заказывать даже в самые успешные месяцы. Соблазн был смертельным. Желудок предательски заурчал, напоминая, что последний раз она ела вчера вечером, и то это был подсохший салат из столовой.

«Ну и что? — вела внутренний диалог одна ее часть. — Если он и правда ошибся? Выбросить же жалко. Это же „Палермо“!»

«А если это он? — парировала другая, более подозрительная часть. — Если это его странный способ… чего? Заботы? Извинения? Тогда это вообще подозрительно. Значит, у него крыша поехала окончательно. Или это какая-то новая тактика».

Она потрогала контейнер. Он был еще теплым. Аромат сводил с ума. Она глубоко вздохнула, открыла крышку. Стейк лежал там, идеально прожаренный, сочащийся соком. Рядом — кремовое пюре с черными точками трюфеля и хрустящая зеленая спаржа.

«Отрава, наверное, все-таки, — с грустью подумала она. — Но какой ароматный яд…»

Она все же взяла вилку и нож (в ящике стола у нее всегда был свой набор на случай таких стрессов) и отрезала маленький кусочек. Поднесла ко рту. И… забыла обо всем. О работе, о Глебе, о подвохах, о несчастном Олеге из «Офис-Сервиса». Во рту расплылся вкус совершенства. Нежная, тающая текстура мяса, насыщенный вкус, легкая горчинка трюфеля…

Она ела. Медленно, с наслаждением, закрывая на мгновения глаза. Это был лучший стейк в ее жизни. Возможно, потому, что она была голодна как волк. А возможно, и нет.

Закончив, она откинулась на спинку кресла, чувствуя приятную тяжесть в желудке и странное, забытое чувство… заботы. Кто бы ни был отправитель — случайность или сам «Узурпатор» — в этот момент она чувствовала себя не «Грымзой», а просто женщиной, которую накормили вкусной едой.

Она собрала пустые контейнеры, аккуратно сложила их в пакет, чтобы выбросить в мусорку подальше от офиса, дабы не плодить сплетни. И тут ее взгляд упал на маленький бумажный стикер, приклеенный к внутренней стороне пакета. На нем было напечатано: «Г.В.Б. — заказ №451. Оплачено картой» . И кто-то от руки дописал шариковой ручкой: «Приятного аппетита» .

Почерк был твердым, мужским, с резкими углами. Очень знакомым.

Лариса замерла со свертком в руках. Так оно и было. Никакой ошибки. Это был он.

Она медленно опустилась в кресло, глядя на эту записку. Глеб Викторович Бармин, «Узурпатор», человек, грозившийся ее уволить, пожелал ей приятного аппетита. Мир перевернулся с ног на голову.

«Что ему нужно? — билась в панике мысль. — Это взятка? Но за что? Это знак перемирия? Это… это что, самый неуклюжий флирт на свете?»

Она фыркнула, но сердце ее почему-то билось чаще. Было страшно, неловко и… чертовски приятно. Потому что стейк и правда был божественным. И потому что кто-то, в конце концов, заметил, что она устала и голодна.

Она не знала, что делать с этим знанием. Поблагодарить? Это было бы слишком прямо и разрушило бы всю эту хрупкую, абсурдную конструкцию. Сделать вид, что ничего не было? Так и придется.

Она взяла свой телефон, нашла его номер в рабочем чате. Набрала сообщение: «Глеб Викторович, насчет графика отпусков на следующий квартал…» — и удалила. Потом: «Спасибо за стейк» — и снова удалила. Слишком просто. Слишком сложно.

В итоге она просто отложила телефон. Посмотрела на стикер еще раз, потом аккуратно отклеила его и… запрятала в самый дальний ящик стола, под папку с личными документами. Как улику. Как доказательство того, что даже у «Узурпаторов» бывают моменты полного, абсолютного, идиотского, но все же… человеческого слабоумия.

А в своем кабинете Глеб Бармин смотрел на второй, совершенно идентичный пакет со стейком на своем столе и не мог заставить себя его открыть. Он не был голоден. Он думал о том, нашла ли она записку. Догадалась ли? Съела ли? Или выбросила, презрительно сморщив нос?

Он вздохнул и отодвинул пакет. Идея казалась ему все более идиотской. Но почему-то мысль о том, что она сейчас там, в своем кабинете, сытая и довольная, вызывала в нем странное, глупое, неподдельное чувство удовлетворения. Гораздо большее, чем от любого успешно подписанного контракта.

Война войной, а обед, как говорится, по расписанию. Даже если этот обед — самый неловкий и молчаливый акт перемирия в истории корпоративных войн.

Глава 22: Уязвимость Глеба

Глава 22: Уязвимость Глеба

Кабинет Глеба Бармина был идеален. Безупречный порядок на столе, ни пылинки на глянцевых поверхностях, даже папки лежали под одним углом, словно выверенные лазерным уровнем. Это был островок тотального контроля в бушующем океане корпоративного хаоса. Но сегодня сам адмирал этого острова чувствовал себя так, будто его линкор дал течь и медленно, но верно идет ко дну.

Он пялился в экран монитора, где был открыт очередной квартальный отчет, но цифры плясали перед глазами, не складываясь в осмысленную картину. В ушах стоял гул — не от системы вентиляции, а от его собственных мыслей, которые крутились вокруг одной-единственной, не рабочей проблемы.

«Неуставные отношения… Предвзятое отношение… Психологическое давление…» — слова из вчерашнего разговора с классным руководителем Артема звенели в его голове, как набат. Не Артем виноват. Учительница. Какая-то Маргарита Павловна. Она, по ее словам, «не могла найти подход к сложному подростку». А по словам Артема, вырванным с боем, она «тупая старая кочерга, которая считает, что все должны мычать под ее дудку и если ты не мычишь, а молчишь, то ты саботажник».

Глеб сжал кулаки. Он мог одним звонком разрулить многомиллионный контракт, запугать до полусмерти нерадивого поставщика, заставить трепетать целый отдел. Но он был абсолютно беспомощен перед лицом этой… этой школьной склоки. Мир оценок, дневников, родительских чатов и обидных записей на полях был для него неизвестной вражеской территорией, где его власть, его деньги, его грозный вид не значили ровным счетом ничего.

Он взял телефон, чтобы в сотый раз позвонить своему юристу. «И что? — остановил он себя. — Засудить училку за предвзятое отношение? Пригрозить школе иском? Вызвать ее „на ковер“?» Он представил себе хрупкую женщину лет пятидесяти в очках, которая смотрит на него не со страхом, как его сотрудники, а с презрением просвещенного педагога к «богатому папеньке». И он почувствовал себя не Глебом Барминым, «Узурпатором», а просто растерянным отцом, который не знает, как защитить своего ребенка.

Его взгляд упал на стену. На ту самую стену, за которой сидела она. Лариса Орлова. «Грымза». Женщина, которая только вчера разнесла в клочья поставщика канцелярии, а позавчера спасла его от трудовой инспекции. Женщина, которая, как он подозревал, догадалась про тот дурацкий стейк. Отношения между ними после этого гастрономического инцидента висели в каком-то подвешенном состоянии — не война, но и не мир, скорее тяжелое, настороженное перемирие, где каждая сторона бдительно следила за другой, ожидая подвоха.

«Она… она же мать, — пронеслось в голове. — И ее дочь, та самая София, вроде бы не жалуется на школу. Наоборот, с Артемом они там какие-то свои проекты делают…»