— Камеры в кабинете Глеба Викторовича! Вчера, вечером, после моего ухода! — скомандовала она.

Запись нашлась быстро. На ней было видно, как Лариса уходит. Глеб еще несколько минут сидит за столом, потом тоже уходит, оставив на столе… тот самый бумажный черновик со списками. Через минуту в кабинет заходит Олег Борисович, якобы чтобы оставить какой-то отчет. Он замечает бумаги на столе, оглядывается, быстренько снимает несколько листов на телефон и так же быстро уходит.

— Вот и наш «аноним», — прошептала Лариса. Горькое, холодное удовлетворение разлилось по ее жилам. Она была права. Ее люди были не при чем. Но триумф не приносил радости. Только горечь.

Она собрала все доказательства — скриншоты, распечатки, записи с камер — в одну папку. Ровно через час и сорок пять минут после ухода Глеба она сама вошла в его кабинет. Он сидел за столом, мрачный, как туча, и смотрел в окно.

— Ну что, Орлова? — бросил он, не оборачиваясь. — Готовы писать заявление?

— Нет, — ответила она тихо. — Готовы слушать мой отчет?!

Она положила папку ему на стол. Молча. Он медленно повернулся, открыл ее. Просматривал доказательства молча, его лицо становилось все мрачнее и мрачнее. Когда он дошел до фотографии с камеры, где Олег Борисович снимает документы, он резко отшвырнул от себя папку, словно она обожгла ему пальцы.

— Этот… идиот! — вырвалось у него. — Этот подхалимный болван!

— Да, — согласилась Лариса. — Тот самый «перспективный руководитель», которого вы продвигали в обход моего мнения. Тот, кому вы доверяли больше, чем мне. Он увидел документы на вашем столе, решил, что это окончательное решение, и, видимо, чтобы заранее выслужиться перед коллегами или посеять панику в неугодных ему отделах, слил информацию. В стиле типичного сплетника из курилки.

Глеб поднял на нее взгляд. В его глазах бушевал ураган — ярость на Олега, досада на себя, и… стыд. Жгучий, невыносимый стыд.

— Лариса Дмитриевна… я… — он начал и замолчал, не в силах подобрать слов.

— Вы помните наши условия, Глеб Викторович? — ее голос был ледяным. В нем не было ни торжества, ни злорадства. Только пустота. — Публичные извинения. Перед моим отделом. За то, что усомнились в нашей профессиональной чести.

Он смотрел на нее, и впервые за все время она увидела его не тираном, не соперником, а просто человеком, который ошибся. Ошибся грубо, жестоко и публично.

— Хорошо, — хрипло сказал он. — Соберу руководителей через полчаса.

— Достаточно общего письма по электронной почте, — вдруг сказала она, сама не ожидая этого. — Не нужно собрания.

Он удивленно посмотрел на нее. Она спасла его от публичного унижения. Почему? Она и сама не знала. Возможно, потому, что видеть его униженным было бы… неприятно. Горько.

Он кивнул, не в силах ничего сказать.

Лариса развернулась и пошла к выходу. У самой двери она остановилась.

— И Глеб Викторович? — обернулась она. — В следующий раз, прежде чем обвинять моих людей в саботаже… вспомните этого «перспективного» болвана. И доверьтесь моему профессиональному чутью. Хотя бы раз.

Она вышла, не дожидаясь ответа. Триумф был за ней. Полный и безоговорочный. Но на душе было пусто и горько. Она выиграла битву, но проиграла что-то гораздо более важное — призрачную, едва зародившуюся надежду на то, что между ними возможно что-то, кроме войны.

Глава 28: По-человечески

Глава 28: По-человечески

Воздух в переговорной пах дорогой кожей, свежемолотым кофе и неподдельной властью. Глеб Бармин, откинувшись в своем кресле на дальней стороне стола длиной с взлетно-посадочную полосу, с видом полководца, наблюдающего за маневрами противника, слушал презентацию потенциальных немецких партнеров. Его лицо было привычной каменной маской, лишь легкое движение пальца по ручке Montblanc выдавало внутреннюю работу ума. Переговоры шли идеально. Немцы были впечатлены, цифры складывались в красивую картинку, и сделка, которая должна была вывести «Альфа-Консалтинг» на принципиально новый уровень, была почти в кармане.

«Идеально. Четко. По плану. Никаких сантиментов, только цифры и выгода. Как я и люблю», — с удовлетворением констатировал про себя Глеб, мысленно уже подсчитывая рост капитализации.

Его телефон, лежащий экраном вниз на столе, завибрировал тихо, но настойчиво. Глеб, не глядя, смахнул уведомление. Потом еще одно. И еще. С нарастающей раздражающей частотой. Немецкий партнер, Herr Мюллер, уже начал поглядывать на аппарат с легким недоумением.

«Черт, кто смеет? Ирина? Максим? Надо же было предупредить, что сегодня я недоступен ни для чего, кроме этого контракта», — внутренне закипая, Глеб украдкой взглянул на экран под столом.

Сообщения были не от работы. Они были от Софии Орловой. И их тон, даже в сухих строчках смс, заставил кровь в его жилах похолодеть.

«Артему плохо. Очень. Температура под 40, не сбивается. Кашель дикий. Я вызвала скорую, но они говорят, что все заняты, ждать не знаю сколько. Я не знаю, что делать. Он весь горит».

Мир, состоящий из четких графиков, KPI и миллионов евро, рухнул в одно мгновение. Переговорная, еще секунду назад бывшая ареной его триумфа, вдруг стала душной ловушкой. Голос Herr Мюллера превратился в отдаленный гул, словно доносившийся из-под толщи воды. Глеб увидел не цифры на проекторе, а лицо сына — бледное, вспотевшее, с лихорадочным румянцем на щеках. Его Артем. Его тихий, умный мальчик, который ненавидел болеть и никогда не жаловался. Если София пишет «плохо ОЧЕНЬ» — значит, дело пахнет керосином.

«Скорая не едет. Температура 40. Один дома. Я за тысячу километров. Черт. ЧЕРТ!» — паника, холодная и липкая, сжала его горло, заставила сердце бешено колотиться где-то в районе ушей. Он почувствовал абсолютную, животную беспомощность. Он, Глеб Бармин, который мог одним взглядом остановить разбушевавшийся отдел продаж, который диктовал условия рынку, сейчас не мог дотянуться до своего ребенка.

— Herr Бармин? Все в порядке? Вы выглядите… нехорошо. — Herr Мюллер прервал свое выступление, его бровь поползла вверх с чисто немецким беспокойством.

Глеб заставил себя сделать глоток ледяной воды из хрустального бокала. Рука дрожала, вода расплескалась.

— Прошу прощения, — его голос прозвучал хрипло, чужим. — Это… срочное семейное дело. Мне необходимо…

Он не знал, что сказать. Сорвать многомиллионные переговоры из-за болезни сына? В его мире это приравнивалось к самоубийству. Но мысль о том, что Артем там один, в бреду, а скорая, возможно, не приедет еще час, сводила с ума.

«Надо звонить Ларисе». Мысль пронеслась сама собой, мгновенная и неоспоримая. Не Ирине, не секретарше, не заказать платную службу сиделок. Именно Ларисе. Потому что она не поддастся панике. Потому что она знает, что делать. Потому что она… потому что она Лариса .

— Мне необходимо сделать один экстренный звонок. Пять минут. Прошу меня извинить, — Глеб поднялся, не глядя на ошарашенные лица партнеров, и вышел в коридор, на ходу набирая ее номер.

Трубку взяли почти сразу. Голос Ларисы был ровным, деловым, но без привычной стальной поволоки. Она была дома.

— Глеб Викторович? У вас пожар на объекте или просто решили проверить, как я соблюдаю новый регламент удаленки? — в ее тоне прозвучала легкая усталая насмешка.

— Артем, — выпалил Глеб, не в силах подобрать другие слова. — Он сильно заболел. Температура под сорок. Скорая не едет. София с ним, но она не справляется. Я в Германии. Переговоры… — он замолчал, пытаясь проглотить комок в горле.

На той стороне провода наступила секундная, но очень глубокая тишина. Он буквально физически ощутил, как ее мозг переключился с режима «Грымза» на режим «кризис-менеджер уровня «бог».

— Адрес Артема есть. София на связи. — голос Ларисы стал резким, быстрым, без единой ноты сомнения или вопроса. — Больше не звоните, вы мне мешаете работать. Разбирайтесь со своими немцами. — Связь прервалась.

Глеб прислонился лбом к холодному стеклу панорамного окна. За спиной в переговорной копилось недоумение, а может, уже и раздражение. Но сейчас ему было плевать.

«Она справится. Она должна справиться» , — твердил он себе как мантру, глядя на немцев и не слыша ни слова.

Лариса Орлова, услышав в голосе Глеба ту самую, редкую ноту беспомощной паники, отбросила ноутбук с отчетом по оптимизации ФОТ. Все ее принципиальные разногласия с «Узурпатором», все «феодальные вотчины» и «диктаторские замашки» мгновенно испарились, уступив место простому, ясному импульсу: ребенку плохо, надо помочь .

Она действовала со скоростью и точностью хорошо отлаженного механизма.

Шаг первый: звонок Софии. Дочь ответила сдавленным, заплаканным голосом. Лариса говорила коротко, четко, без лишних эмоций: «София, дыши. Я уже выезжаю. Открой мне дверь. Покажи Артема врачу по видео, если сможешь. Какая у него точная температура? Давно? Есть ли сыпь? Одышка? Почему сразу мне не позвонила?»