— София, собирайся, отвезем тебя к маме, — сказал он, стараясь звучать обыденно.
София подняла на него глаза, полные внезапной хитрой мудрости.
— А можно я еще побуду? Вдруг Артему опять станет плохо? — в ее голосе прозвучала плохо скрытая надежда продлить это негласное перемирие между взрослыми.
— Артему уже не станет плохо, — твердо сказал Глеб. — А твоя мама, я уверен, уже скучает без своего лучшего кризис-менеджера. Да и мне надо… поблагодарить ее.
Последнюю фразу он выдавил из себя с некоторым усилием. София уловила этот нюанс, и на ее лице расцвела понимающая улыбка.
— Ага. Поблагодарить. Ну, тогда поехали. Только… — она вдруг стала серьезной. — Вы уж с ней… аккуратнее. Она хоть и «Грымза», но она тоже устала. Вчера она чуть ли не силком заставляла меня спать, а сама сидела с Артемом до трех ночи.
Этот простой факт ударил Глеба с новой силой. Он кивнул, не в силах вымолвить слова.
Дорога до дома Ларисы прошла в молчании. Глеб лихорадочно репетировал в голове речь. «Спасибо» — это просто. «Был идиотом» — уже сложнее, гордыня сопротивлялась. А все, что дальше… слова просто отказывались складываться в связные предложения. Он чувствовал себя не владельцем многомиллионного бизнеса, а мальчишкой, которого вызвали к директору.
София, выходя из машины у знакомого подъезда, бросила ему на прощание: «Удачи. Только, чур, не орать. Она это не любит». И скрылась за дверью.
Глеб остался сидеть в машине, сжимая руль так, что костяшки побелели.
Лариса открыла дверь почти сразу. Она была дома одна. На ней были простые джинсы и мягкий свитер, что делало ее уязвимой и какой-то… домашней. Волосы были собраны в небрежный хвостик, на лице — следы усталости, но глаза смотрели ясно и спокойно.
— Глеб Викторович, — произнесла она без особого удивления. — София уже все рассказала. Заходите.
Ее квартира была полной противоположностью его стерильного лофта. Здесь было уютно. Пахло ванилью и книгами. На полках стояли фотографии с Софией, на стенах висели непонятные ему, но явно дорогие сердцу картины. Повсюду были следы жизни — брошенный на кресле плед, стопка книг на журнальном столике, кружка с остатками чая.
— Садитесь, — предложила Лариса, указывая на диван. Сама осталась стоять, прислонившись к косяку двери в гостиную, скрестив руки на груди. Ее классическая поза защиты. — Артем?
— Спит. Температуры нет. Чувствует себя лучше. — Глеб сел, чувствуя себя не в своей тарелке на этом уютном, продавленном диване.
— Хорошо, — кивнула она. Пауза затянулась. Она ждала. Ждала, зачем он пришел.
Глеб посмотрел на свои руки, потом поднял на нее взгляд.
— Лариса Дмитриевна… Я… — он запнулся, проклиная себя за эту внезапную косноязычность. — Спасибо вам. За вчерашнее. Если бы не вы… я не знаю, что бы…
— Не стоит благодарности, — мягко прервала она его. — Так поступил бы любой адекватный человек на моем месте.
— Нет! — его голос прозвучал громче, чем он планировал. Он встал, не в силах сидеть. — Нет, Лариса. Не любой. Любой вызвал бы скорую и умыл бы руки. Любой не стал бы сидеть до трех ночи, варить бульон и составлять графики приема лекарств с точностью до минуты. Вы… вы сделали то, что должен был сделать я. И сделали это лучше.
Он видел, как ее глаза слегка расширились от удивления. Она явно не ожидала такой эмоциональной вспышки.
— Я просто… — начала она, но он снова ее перебил. Теперь он не мог остановиться.
— Я был идиотом. Полным, абсолютным, слепым идиотом. Все это время. Я пытался все сломать, всех подмять под себя, всех контролировать. Я видел в вас угрозу, мятежника, проблему. А вы… — он сделал шаг к ней, — вы были единственной, кто пытался сохранить то, что я так старательно громил. Единственной, кто думал о людях, а не о цифрах. И вместо того, чтобы сказать вам спасибо, я объявил вам войну.
Он выдохнул, давая ей возможность что-то сказать. Но она молчала, глядя на него с таким сложным выражением, что он не мог его разгадать. Ни насмешки, ни гнева. Лишь глубокая, настороженная внимательность.
— И теперь… — голос Глеба сдал, стал тише, почти хриплым. — Теперь я не знаю, что с этим делать. Потому что ты… ты сводишь меня с ума, Лариса. Уже давно. С той самой первой минуты в конференц-зале, когда ты смотрела на меня, как на некорректно составленный пункт договора. Ты стоишь у меня в голове постоянно. Твои глаза, твой голос, твои чертовски острые слова. Я ловлю себя на том, что жду наших стычек, жду, когда ты снова скажешь что-то, что перевернет мой мир с ног на голову. Я не знаю, как с этим жить. И как с этим работать. Потому что я хочу не спорить с тобой, а… — он замялся, не в силах договорить.
Он ждал всего. Саркастичной отповеди. Ледяного «Глеб Викторович, вы не в себе, вам надо отдохнуть». Хлопнувшей двери.
Но Лариса медленно оторвалась от косяка и сделала шаг вперед. Ее руки опустились.
— Знаешь, что самое противное во всем этом? — тихо спросила она. И впервые за все годы знакомства назвала его на «ты». Неофициально. По-человечески. — Самое противное то, что я тебя понимаю. Потому что ты — единственный человек, кто смог по-настоящему поставить меня в тупик.
Она посмотрела куда-то в сторону, на фотографию с улыбающейся Софией, словно ища там поддержки.
— Я всегда все контролировала. Всегда была на шаг впереди, всегда знала, что сказать и как поступить. А ты… ты вломился в мою идеально выстроенную жизнь, как ураган. Со своими дурацкими приказами, своим самодурством, своей… невероятной, чертовской компетентностью в чем-то другом. Ты заставил меня сомневаться. Злиться. Тратить силы на борьбу. И да, — она посмотрела на него прямо, и в ее глазах он увидел то же смятение, что бушевало в нем самом, — твое мнение… черт возьми, оно стало для меня важно. Мне стало не все равно, что ты думаешь. Даже когда я готова была тебя придушить. Это сводило с ума еще сильнее.
Они стояли друг напротив друга посреди ее уютной гостиной. Не начальник и подчиненная. Не Узурпатор и Грымза. Просто мужчина и женщина, измотанные долгой, глупой войной и внезапно осознавшие, что за линией фронта находится не враг, а… кто-то очень близкий по духу.
— И что нам теперь со всем этим делать? — прошептал Глеб, не в силах отвести от нее взгляд.
— Я не знаю, — честно призналась Лариса. Легкая улыбка тронула уголки ее губ. — Мои должностные инструкции и Трудовой кодекс не предусматривают алгоритма действий на случай, если твой босс, которого ты терпеть не можешь, признается тебе в любви посреди гостиной.
— Это было признание в любви? — уточнил Глеб, и в его голосе впервые прозвучала знакомая ей насмешливая нотка, но теперь беззлобная.
— С максимальным допуском на твой корпоративный жаргон, да, — парировала она. — Прозвучало как «ты сводишь меня с ума, и я не знаю, как с тобой работать». Это самое романтичное, что я слышала от тебя за все время.
Он рассмеялся. Коротко, искренне. И этот звук был таким неожиданным в ее тихой квартире, что Лариса невольно тоже улыбнулась.
— Я, наверное, делаю это неправильно, — сказал он, делая еще один шаг к ней. Теперь их разделяло лишь полметра. — У меня не было практики. Только войны и переговоры.
— С переговорами у тебя, как я видела, все отлично, — заметила Лариса, глядя на него снизу вверх. Ее сердце бешено колотилось. — А вот с чем-то другим… посложнее.
— Грымза, — прошептал он, и в его голосе прозвучала нежность, от которой у нее перехватило дыхание.
— Узурпатор, — выдохнула она в ответ.
Он медленно, давая ей время отступить, протянул руку и коснулся ее щеки. Его пальцы были теплыми, немного шершавыми. Она не отстранилась. Она закрыла глаза на секунду, прижавшись к его ладони.
Это было не по регламенту. Не по корпоративной этике. Не по их сценарию.
Это было страшно, неловко и совершенно неизбежно.
И когда он, наконец, поцеловал ее, это не было похоже ни на одну из битв, что они вели. Это было капитуляцией. И самой большой победой в их жизни.
Глава 30: Первый поцелуй
Глава 30: Первый поцелуй
Воздух в гостиной Ларисы все еще вибрировал от произошедшего. Казалось, молекулы кислорода столкнулись лбами, не зная, как вести себя дальше: сохранять нейтралитет уютного домашнего пространства или взорваться новым, непривычным зарядом.
Глеб Бармин стоял, ощущая под своими ногами не твердый паркет офисного кабинета, а мягкий, потертый ковер Ларисы. Его пальцы все еще помнили тепло ее щеки, ее запах — не резкий офисный аромат «Холодной Стали» или чего-то там еще, а сложная смесь дорогого нейтрального мыла, едва уловимых ноток ее духов («Черный Трюфель»? «Спелая Вишня»? Он не разбирался, но это сводило с ума) и чего-то неуловимого, что можно было описать только как «запах Ларисы». Домашней. Настоящей.
А его губы… его губы все еще горели от прикосновения ее губ. Странно, но он ожидал чего-то холодного, колючего, как ее взгляд. Но они оказались невероятно мягкими, теплыми и отзывчивыми. Поцелуй был не просто порывом. Он был взрывом. Взрывом месяцев накопившегося напряжения, ярости, непризнанного уважения, спорного интереса и той самой чертовой химии, которую он отрицал с пеной у рта. Это был не вопрос и не ответ. Это был договор о капитуляции. Обоюдной и безоговорочной.