«Он грубый, бесчувственный, авторитарный тип с комплексом бога! Он называет людей «ресурсом» и считает, что KPI важнее морального климата! Он чуть не уничтожил все, что я здесь строила! Он… он заставил меня уважать его в тот день с инспекцией… и в истории с «Фениксом»… Черт!» — мысль предательски свернула не туда. Лариса с силой тряхнула головой, словно пытаясь выбросить из нее эти дурные мысли, как воду из уха.

— Ирина! — ее голос прозвучал как хлыст, заставив заместительницу, скромно пробиравшуюся мимо с папкой, подпрыгнуть. — Где сводные данные по оценке стрессоустойчивости из отдела логистики? Я просила к 10:00!

— Лариса Дмитриевна, я… я почти… осталось всего… — залепетала Ирина.

— «Почти» — это не результат! Мне нужны цифры! Точные, выверенные! Не «почти»! К 11:00 на моем столе! И чтобы с цветными графиками! Не терплю черно-белую статистику, она не отражает глубины проблем! — Лариса выпалила это почти без передышки и тут же уткнулась в монитор, демонстративно начав яростно стучать по клавиатуре.

Ирина, побледнев, кивнула и ретировалась, шепча что-то вроде: «Конечно, сейчас, все будет, только не стреляйте…»

«Да, вот так. Работа. Сухая, беспристрастная, объективная работа. В ней нет места глупым взглядам и случайным кивкам. В ней есть только эффективность. Его же любимая эффективность. Вот и пусть любуется» , — с горькой усмешкой подумала Лариса, чувствуя, как отчаянно бьется ее сердце, совсем не в такт ровному стуку клавиш.

В это же время в кабинете 501 бушевала своя буря. Глеб Бармин прохаживался по своему кабинету, изредка останавливаясь у окна и смотря на город, но не видя его. Внутри него кипел странный, непонятный раздрай. После недавних событий — этого дурацкого школьного вестибюля, инспекции, их вынужденного перемирия во время кризиса — он ловил себя на мысли, что образ Ларисы Орловой в его голове перестал быть статичным и однозначным.

Раньше это была карикатура: «Грымза». Колючая, принципиальная, невыносимая зануда, которая вечно стоит поперек его прогрессивных планов. Теперь же картина усложнилась. Он видел ее ум — не просто зашоренное знание кодексов, а блистательный, стратегический ум, способный решать задачи, которые ему, Глебу, были не по зубам. Видел ее бесстрашие. Ее преданность… нет, не ему, черт возьми, а какой-то своей абстрактной идее справедливости, которая, как ни странно, иногда приносила реальную пользу бизнесу. Видел ее с дочерью — мягкой, уставшей, человечной. И этот образ никак не хотел складываться в привычную схему.

А самое противное — он начал искать ее. На совещаниях его взгляд сам собой выискивал ее в толпе. Он ловил себя на ожидании ее колких, но всегда точных реплик. Ее молчание его беспокоило больше, чем ее критика. Это было неприемлемо. Слабо. Опасно.

«Симпатия? К Орловой? Да я с ума сошел! — мысленно рычал он, с силой сжимая ручку в руке. — Это просто… профессиональное уважение. Да. Не более того. Ее методы иногда эффективны. Как острый скальпель. Но скальпель — это инструмент, а не… не объект симпатии!»

Чтобы заглушить этот внутренний разлад, Глеб инстинктивно вернулся к проверенному методу — агрессии. Но поскольку открытую войну начинать без повода было уже как-то неловко (он же не дикарь, в конце концов), он начал искать поводы для конфликтов на ровном месте.

Первой под раздачу попала бедная Анна, его секретарша. Глеб вызвал ее к себе и устроил разнос за… идеальный порядок на столе.

— Анна, что это за хаос? — мрачно спросил он, тыча пальцем в аккуратно разложенные папки.

— Х-хаос, Глеб Викторович? — запищала Анна. — Это же входящие документы, отсортированные по приоритету и дате…

— Почему папка с контрактами от «ВекторТех» лежит слева, а не справа? Я привык, что справа! Это сбивает с ритма! Наводите порядок! Немедленно!

Анна, с трудом сдерживая слезы, кивнула и бросилась перекладывать папки, мысленно посылая шефа ко всем чертям.

Следующей жертвой стал начальник отдела маркетинга, принесший на согласование блестящий, по его мнению, план новой рекламной кампании.

— Что это за цвет? — прищурился Глеб, тыча в логотип на презентации.

— Это… фирменный синий, Глеб Викторович. Pantone 286С, как в брендбуке, — растерянно ответил маркетолог.

— Он кричащий! Слишком кричащий! Мне не нравится! Переделать! Чтобы был… спокойнее. И шрифт… этот… слишком современный. Сделайте что-нибудь классическое. Times New Roman, что ли.

— Times New Roman?! — маркетолог аж поперхнулся. — Но это же…

— Я сказал — переделать! — рявкнул Глеб и отвернулся к окну, демонстрируя, что разговор окончен.

Весь день продолжалось это бессмысленное, мелочное тиранство. Он придирался к формулировкам в отчетах, к интервалам между строками, к тому, как шнурки завязаны у курьера. Коллеги ходили по струнке, обмениваясь паническими взглядами.

— Что с ним? — шептались они у кофемашины. — Вроде только успокоился. Даже в прошлую пятницу чуть ли не улыбнулся, когда Орлова доклад делала. А теперь опять на тропе войны?

— А Орлова-то что? — подхватила другая сплетница. — Она в своем кабинете как в окопе засела. Требует от своих какой-то немыслимой отчетности. Моя подруга из кадров говорит, они уже третий день не спят, какую-то «матрицу компетенций» экстренно строят. У нее лицо, как у узника Освенцима.

— То есть они опять воюют? — с тоской спросил третий. — Но вроде не друг на друга, а как-то… параллельно? Он — на всех, она — на свои же отделы?

— Непонятно вообще что! Лучше бы уже орали друг на друга, как раньше. Это хоть предсказуемо было. А это… это как ходить по минному полю в темноте.

Кульминация этого всеобщего помешательства наступила вечером. Лариса, обессиленная, но довольная собой — она таки загнала свои дурацкие мысли в угол сложнейшими расчетами! — вышла из кабинета, чтобы налить себе последнюю чашку кофе перед тем, как забрать Софию с тренировки. И почти столкнулась нос к носу с Глебом у кофемашины.

Они замерли. Воздух снова сгустился, но на этот раз не от ненависти, а от всеобщего неловкого напряжения. Лариса первая опомнилась.

— Глеб Викторович, — кивнула она сухо, делая шаг к аппарату.

— Орлова, — буркнул он, не глядя на нее.

Она потянулась к кнопке «эспрессо». Его рука в тот же мимолетный момент потянулась к кнопке «американо». Их пальцы почти соприкоснулись. Оба резко отдернули руки, как от огня.

— Прошу, — сказала Лариса, делая шаг назад и демонстрируя жестом «после вас».

— Нет, я… я не очень хочу, — соврал Глеб, у которого внутри все замирало от этого дурацкого, мимолетного касания. — Просто… проверял, чисто ли.

— Кофемашину? — не удержалась от сарказма Лариса. — Лично? Без службы эксплуатации? Нашли нарушения? Может, составлю протокол?

Он метнул на нее взгляд. В ее глазах читалась та же усталость, что и у него, и то же глупое, неловкое напряжение.

— Шутки у вас, Лариса Дмитриевна, специфические, — процедил он. — Как ваш… проект? Готовите мне новую порцию «революционных преобразований»?

— Готовлю, — парировала она, наливая себе кофе с таким видом, будто наливала яд. — Обещаю, вам будет что критиковать. Материала — вагон.

— Не сомневаюсь, — он скрестил руки на груди, принимая оборонительную позу. — Вы же мастер по созданию проблем на ровном месте.

— А вы — по их бестолковому решению, — выпалила она, и тут же пожалела. Это было уже слишком. По-старому. Глупо.

Он не закричал. Не набросился. Он просто посмотрел на нее. Долгим, тяжелым взглядом, в котором читалась не злость, а какая-то непонятная усталая досада.

— Знаете, Орлова, — сказал он тихо, — иногда мне кажется, что единственная проблема, которую я не могу решить… это вы.

И, развернувшись, он ушел по коридору, оставив ее одну с дымящейся чашкой кофе и полной грудой внезапно нахлынувшего, абсолютно нерабочего смятения.

Лариса стояла, как вкопанная, и смотрела ему вслед. Стена из цифр, графиков и сложных терминов, которую она так старательно возводила весь день, дала трещину и рухнула с оглушительным грохотом в ее сознании.

«Черт. Черт. Черт. Это саботаж. Точно рассчитанный, хитрый саботаж. Он не стал со мной ругаться. Он просто констатировал факт. И этот факт оказался страшнее любой ругани» .

Она медленно доплелась до своего кабинета, поставила нетронутую чашку кофе на стол и опустилась в кресло. За окном зажигались огни вечернего города. Где-то там была ее дочь, ее дом, ее нормальная, человеческая жизнь.