Не сахарная. Мой первый Лена Лето, Мария Птахова

Не сахарная. Мой первый

Лена Лето, Мария Птахова

Глава 1. Это же Вадим Вересаев

Глава 1. Это же Вадим Вересаев

— Это же Вересаев…

— Это Вадим Вересаев!..

— Вересаев будет нашим преподом?!

Мои одногруппницы произносят это имя с таким придыханием, что я невольно отрываю взгляд от конспекта.

Девчонки смотрят в приоткрытую дверь аудитории, в которой через пару минут должен начаться семинар по промышленному дизайну. Я вижу только их спины и полосу солнечного света. Весь август и первую неделю сентября шли дожди, а сегодня наконец наступила золотая осень.

— Кто такой Вадим Вересаев? — спрашиваю я Машу — единственного человека на потоке, кого я могу назвать подругой. И то… что может быть общего между мной и наследницей элитного конного клуба, которая и сама выглядит роскошно, как породистая лошадь? Палевая — потому что блондинка.

— Ты вообще из конспектов не вылезаешь? — спрашивает она.

— Вот, вылезла, — отвечаю я и демонстративно закрываю тетрадь.

— Боже, Лера, погугли! — театрально возмущается Маша и вслед за одногруппниками втягивается в кабинет.

Дожидаюсь, пока пробка у двери рассосется и иду следом.

Вхожу в аудиторию — и на доли секунды замираю. Просто не ожидала… я совершенно не ожидала на втором году учебы вдруг увидеть среди этих серых стен, помпезной советской лепнины, дешевых исцарапанных парт кого-то… такого.

Вадим Вересаев.

Он стоит, прислонясь к столу, и общается с нашей старостой. Спина прямая, руки скрещены на груди, чуть наклонился вперед — внимательно слушает.

Ему лет под тридцать. Высокий, стройный, но не худощавый. У него выразительные, аристократические черты лица. Гладко выбрит. Темно-каштановые, почти черные, волосы в легком беспорядке, словно потрепанные ветром.

На нем черные брюки и строгая темно-синяя рубашка из какой-то дорогой, плотной ткани. Рукава на два манжета закатаны — кажется, будто он только что рисовал или перебирал старинные книги в библиотеке. На одной руке — тонкий кожаный браслет, на другой — какие-то необычные часы с крупным циферблатом.

Такой… идеально-небрежный образ. Простой и богемный одновременно. Вадим Вересаев — даже имя, как у художника.

Он совсем, совсем не похож на тех мужчин, которые окружают меня всю жизнь.

Кто-то проходит мимо, задев меня плечом. Я спохватываюсь и направляюсь к преподавателю — первый ряд у окна.

Когда кладу конспект на парту, он поворачивает голову, и мы на мгновение встречаемся взглядами. Глаза у него густо-карие — темные, как вишни.

Кто вы такой, Вадим Вересаев?..

Хоть гугли тайком под партой.

Сажусь на свое место. Нашариваю в сумке ручку, украдкой поглядывая на преподавателя. Мне хочется на него смотреть — на каком-то физиологическом уровне, ноющей щекоткой в груди. В последний раз такое чувство у меня возникало в подростковом возрасте, когда я была влюблена в молодого Пола Маккартни и заслушивала альбомы “Битлз” до дыр.

— Боже, какие у него ушки… — шепотом млеет Маша, и я перевожу взгляд на них: аккуратные, чуть оттопыренные — ровно настолько, чтобы примагничивать внимание.

— Давайте, заходите! — Вадим делает приглашающий жест кому-то у двери, кто, вероятно, застрял там, как до этого я.

— Меня зовут Вадим Алексеевич Вересаев, — говорит он и записывает имя на доске. Мел с тихим стуком ударяется о стекло, и почему-то этот звук тоже будоражит — словно попал в мою тональность. — Я буду вести у вас спецкурс “Чувство искусства”.

Смотрю, как двигаются его плечи под рубашкой, и сама не замечаю, как взгляд опускается ниже, на брюки… Прикрываю глаза. Ну ты, Лера, и даешь…

— Итак, начнем со знакомства. — Вадим Алексеевич кладет мел на подставку и поворачивается лицом к аудитории. — Сыграем с вами в игру. Положите перед собой лист бумаги, любой… да, из блокнота годится. Еще вам понадобится ручка или карандаш.

Я вырываю лист из конспекта, рядом кладу шариковую ручку и по привычке складываю руки на парте — как прилежная ученица.

За всю мою учебу ни один преподаватель не начинал лекцию с игры.

— Все готовы? Тогда слушайте задание. У вас пять секунд на то, чтобы… — Вадим Алексеевич делает паузу, концентрируя на себе внимание группы. Солнечный свет снова прорезается сквозь тучи, ложится на его волосы легким золотистым отблеском, — …записать название картины, которая первой придет вам на ум. — Он смотрит на часы с коричневым кожаным ремешком. — Время пошло…

Я отмираю, хватаю ручку.

Первая мысль — название не появится, я ничего не вспомню так быстро! Но не успеваю додумать это, как название все же появляется. Я записываю его стремительным почерком, сокращаю.

— Стоп! — командует Вадим. — Отложите ручки, переверните листы. А теперь я угадаю, что вы написали.

Глава 2. Мне хочется на нее смотреть

Глава 2. Мне хочется на нее смотреть

— А если не угадаете, с вас вечеринка! — выкрикивает кто-то из парней.

— Хорошо, — соглашается Вадим Алексеевич, и галерка со свистом ему аплодирует. — Итак, с кого начнем?

— Спросите у меня! — лыбится звезда нашей группы, хоккеист молодежки, который приняли вне конкурса. Он впервые пришел в универ с начала учебного года.

Вадим Алексеевич скрещивает руки, едва заметно улыбается. Смотрит на хоккеиста так пристально, что я наконец осмеливаюсь внимательно рассмотреть его самого. Пушистые, почти девичьи, ресницы, четкие скулы и такие выразительные губы…

— Как вас зовут?

— Леша Ломов.

— Леша Ломов, думаю, вы ничего не написали, — отвечает Вадим Алексеевич.

Сосед Леши по парте переворачивает его листок — на нем только неприличный рисунок. Не вижу, какой именно, но смысл понятен по их ржачу.

— А вас как зовут? — обращается Вадим Алексеевич к бойкой девочке, одетой как секретарша.

— Нина Лодыжника.

— Нина, вы загадали «Мону Лизу» Леонардо да Винчи.

— Да, — улыбается она, перевернув листок.

Маша приподнимает свой. Я заглядываю: у нее тоже “Мона Лиза”, только в другой интерпретации — “Улыбка Джоконды”.

— А вы… — Вадим Алексеевич подходит к главному хулигану нашего класса, который не снимает кепку даже в аудитории.

— Михаил Стрельников.

— А вы, Михаил Стрельников, загадали… — Он касается пальцами подбородка, будто задумывается. — “Без названия”? “Крылья Миры”? В общем, что-то из последних работ Стаса Волошина.

— “Без названия”. Как вы угадали?!

— Обычная магия. А вас как зовут?

Я получаю от Маши толчок локтем в бок и перевожу взгляд на преподавателя… а он смотрит на меня. На меня!

Делаю медленный вдох и поднимаюсь со стула, хотя до меня никто не вставал. Поднимаюсь так медленно, будто мне нужно время для раздумий.

— Валерия. Серова.

— Валерия… — Он касается согнутым пальцем своей нижней губы, мнет ее. Я сглатываю комок в горле. Сама себя не узнаю. — «Девушка с жемчужной серёжкой» Яна Вермеера.

Я прочищаю горло.

— Нет. — От волнения тереблю цепочку с крестиком на шее, замечаю это и как можно незаметнее опускаю руку.

Вадим Алексеевич вскидывает бровь и улыбается. Черт… какая у него улыбка… Он словно на мгновение перестал быть выше меня на полголовы по росту, возрасту и статусу. Словно мы давно знакомы.

— И что вы загадали? — с любопытством спрашивает он.

— Не рискнете еще предположить? — спрашиваю я, восторгаясь и пугаясь своей дерзости.

— Это был самый очевидный вариант. — Вадим Алексеевич улыбается еще шире, и уголки моих губ дергаются сами собой. — Но допустим… «Звездная ночь» Ван Гога? «Утро в сосновом лесу» Шишкина?

Я смеюсь и мотаю головой.

— Значит, это что-то личное. Что-то очень особенное, связанное с вашим чувственным опытом. Такое невозможно угадать… Сдаюсь! — Он поднимает руки.

Я переворачиваю листок и пододвигаю ему. Опираюсь ладонью о стол, будто между прочим, но мне и в самом деле нужна опора — от этих неожиданных эмоций слабость в коленях.

Вадим Алексеевич подходит ближе, словно попался на мою уловку, хотя у меня и в мыслях не было.

— Купание кр коня, — зачитывает он, держа листок перед глазами. — И поднимает на меня взгляд. Как бы я хотела узнать, что он означает! Особенно вкупе с этим приподнятым уголком губ.

— Да. «Купание красного коня» Петрова-Водкина, — говорю я и чувствую, как теплеют щеки, будто я выболтала что-то личное.

По аудитории проносится смешок — кто-то реагирует на “водку”.

— Любопытно… что вам отозвалось в этой картине, Валерия? — Он снова мнет нижнюю губу — похоже, такая же привычка, как у меня теребить цепочку. Я спохватываюсь, поднимаю взгляд, но это тоже не вариант — смотреть вот так, глаза в глаза, на расстоянии вытянутой руки.

— Это же про революцию? — спрашивает кто-то.

— Это про то, что вы там видите и чувствуете. — Вадим Алексеевич отвлекается, и я незаметно выдыхаю во время этой короткой передышки. Но вот он снова смотрит на меня — даже не смотрит, а разглядывает. У меня снова теплеют щеки. — Валерия, глядя на эту картину, вы чувствуете революцию?

— Нет…

— А что вы чувствуете?

— Не знаю. Не могу понять… Мне просто хочется на нее смотреть.

— Продолжайте.

— Я ощущаю это на каком-то физиологическом уровне. Какой-то… ноющей щекоткой в груди.

“Какой-то уровень, какое-то томление…” Я словно внезапно потеряла половину словарного запаса.