Ведущий что-то воодушевленно рассказывает про талант Стаса, сам же художник едва ли не зевает от этой официальщины. Нет, он действительно зевает. Мелькают вспышки фотоаппаратов — кто-то из СМИ запечатлел этот момент.

Вспышки и за моей спиной. Оглядываюсь — там коротко стриженый подросток дает прикурить сигарету статуе. Можно и не приглядываться — это точно Валик, сын Стаса и Миры. В колледже искусств от него уже все стонут.

— Это не мой ребенок, — вполголоса говорит Мира Стасу, глядя на Валика. К вороту ее платья прицеплен микрофон, так что эту реплику, думаю, слышат все. — Он только твой, милый, весь.

По залу прокатывается смешок. На выставках Стаса никогда не бывает скучно.

— Как тебе Мира? — спрашивает меня Люда, глядя на подиум.

Мире за пятьдесят, но я бы не дал ей и сорока. Она шикарно выглядит: женственная и все еще дико сексуальная. Словно Стас ради нее продал душу одному из своих монстров. Светлое облегающее платье из мягкой ткани, которую хочется потрогать, открытая шея, которую…

— Ты бы с ней переспал? — спрашивает Люда, и я мельком оглядываюсь — не привлек ли наш разговор чье-то внимание.

— Конечно, — честно отвечаю я.

Впервые за вечер Люда одаривает меня взглядом.

— Мне нравится, что ты не врешь, — тихо говорит она. — Хотя это и означает, что ты меня не любишь. Не любишь — поэтому не боишься сделать больно. Но мне и не нужна твоя любовь.

Ей не нужна и моя верность — что стало залогом наших хороших отношений длительностью в десять лет. Ей нужно только мое уважение. Говорить правду — один из способов его проявлять. Наше доверие настолько безгранично, что мы знаем пароли друг друга на телефоне.

И все же я меняю тему:

— Я через полчаса ухожу — обещал до закрытия магазина подписать книги, — говорю Люде, чуть склонив к ней голову.

— Тогда пойдем, — отвечает она и под локоть ведет меня к галерее картин. — Кстати о книгах. Ты взял “Друга сына”, как я просила?

— Конечно. — Достаю из сумки роман и попутно оглядываю экспозицию. — Его картины лучше бы смотрелись на черном фоне — как фрагменты бездны.

Люда снова окидывает меня взглядом.

— А ты прав. — И кивком указывает на картину, к которой мы подошли.

Полотно 35х35 сантиметров. И не сказать, что сразу бросается в глаза, но когда останавливаешься на картине взглядом, уже не оторваться.

На ней не популярные демоны Стаса и не женщина с крыльями, а просто крылья: черное рядом с белым. Они будто лежат рядом, переплетаясь перьями.

— Вот, смотри. — Люда открывает “Друга сына”. Глава девяносто четыре “Слушаю наше дыхание”. “Мира спит у меня на плече, обнаженная, сладкая…” Так, подожди… Вот: “Зато теперь лежу, распластанный по кровати силой земного притяжения, уткнувшись носом в макушку Миры, медленно, глубоко дышу ее запахом и слушаю «Дыхание» Наутилуса.”

Смотрю на название картины — “Дыхание”. У меня пульс учащается от понимания того, какое сокровище отыскала Люда.

— Думаешь, это хорошее вложение? — спрашивает она.

— Уверен. Когда до этого додумаются остальные, картина подорожает раз в пять или шесть.

— Хорошо. Я ее куплю.

— Нет, это я ее куплю. Для тебя.

Мы обмениваемся взглядами. Потом молча смотрим на картину. Думаю, у нас с Людой одинаковые мысли: жаль, что мы сейчас не одни.

Я с сожалением ухожу с выставки, сажусь в такси и еду в книжный. Всю дорогу, прикрыв глаза, мысленно рассматриваю “Дыхание”. Это как крик, выраженный маслом. Или песня.

Весь в этих мыслях вхожу в книжный и едва не спотыкаюсь на ровном месте — прямо передо мной на деревянных ступенях сидит девочка из Людиной группы — Лера. Волосы у висков завились от влаги — похоже, попала под дождь. Ветровка старая, мужская, такие уже не шьют. Отцовская?

Лера вдумчиво рассматривает что-то в моей книге, покручивая цепочку на шее. Смотрит сосредоточенно, даже не обращает внимания на мужчину, который едва ее не задел. Так и хочется ему сказать: “Какого черта? Здесь широкие ступни, хватает же места!”

Но я ничем себя не выдаю. Поднимаюсь в кафе, заказываю кофе и подписываю книги. Только время от времени отвлекаюсь и бросаю взгляд вниз, на Леру.

Она долго листает страницы. Потом встает, отряхивает юбку и направляется к кассе, попутно открыв первую страницу с ценником. И замирает. Смотрит на нее, прикусив губу — издание коллекционное, дорогое. Потом возвращает книгу на место.

Верчу в пальцах ручку, которой подписал уже гору таких книг. Почему бы не подписать еще одну — в подарок девушке, которая интересуется искусством?

Уже касаюсь листа ручкой — мне хочется, чтобы Лера знала: это подарок от меня. И именно поэтому останавливаюсь. Я хочу оставить автограф не как автор или преподаватель. Это что-то другое, мужское.

Беру неподписанную книгу, спускаюсь к кассе и прошу завернуть ее в крафтовую бумагу. На упаковке пишу: “Для Валерии”.

Глава 10. Будем считать это согласием

Глава 10. Будем считать это согласием

Через пару дней захожу в аудиторию, где будет проходить семинар по промышленному дизайну, и еще от двери вижу — на моей парте лежит коричневый пакет. Первая мысль: кто-то забыл его на прошлой паре. Подхожу ближе — это какой-то плоский предмет в крафтовой бумаге с надписью “Для Валерии”.

Оглядываюсь. Я бы решила, что это сюрприз от Маши, но такую форму моего имени используют только те, кто обращается ко мне на "вы".

Надрываю упаковку — и сердце начинает биться чаще. Оно раньше меня догадалось, что я увижу.

Книга “Чувство искусства” Вадима Вересаева.

Я словно нахожусь в невесомости от волнения, когда открываю титульный лист — вопреки логике и здравому смыслу мне очень хочется, чтобы подарок был от Вадима Алексеевича. Но автографа нет — только синяя точка посреди белого листа.

Оглядываюсь, как воришка, и прячу книгу в рюкзак. Он целый день приятной тяжестью давит на спину.

Дома первым делом иду готовить суп, а сама мечтаю только о том, чтобы вернуться в свою комнату. Наконец я свободна: плюхаюсь на кровать рядом с книгой, вдыхаю запах страниц, глажу их подушечками пальцев — текстура рисунков чувствуется на ощупь.

На задней обложке книги — портрет Вадима Алексеевича. Я ложусь щекой на подушку, поднимаю обложку, и теперь кажется, что мы смотрим друг другу в глаза. Улыбаюсь ему. Хотя, если подумать, это вовсе не смешно. Я словно сталкерша, только преследую не человека, а его образ жизни.

Пока не человека…

Внимательно рассматриваю его лицо, как раньше рассматривала картины. Что меня в нем так волнует, так цепляет? До самой глубины души…

Переворачиваюсь на спину и смотрю в белый потолок.

Мы даже не общались толком… Я вживую видела его раз в жизни. Почему же меня так ломает?.. Замечаю, что карман на блузке дергается, — так сердце колотится. И щеки теплые, и лоб горит.

— Лерка, что у нас на ужин? — орет отчим из коридора.

Я пропустила его возвращение — настолько далеко витала в своих мыслях.

Прячу книгу подальше, под кровать. Касаюсь щек тыльной стороной ладоней.

— Иду! — кричу я в ответ.

Пока наливаю суп, отчим моет руки в раковине, глядя на меня не пойми каким взглядом. Мне от этого неуютно.

Разогреваю котлеты с картошкой в микроволновке, ставлю возле него на стол.

— Куда уходишь? — спрашивает он, когда я поворачиваюсь спиной. — Садись, посиди со мной, ты же знаешь, как я это люблю. Что ты как неродная?

Его любимая шутка. Я же и в самом деле не родная.

Ненавижу, когда мама в больнице работает в ночную смену.

— Я в душ.

— Успеешь. Садись.

Сажусь.

— На меня смотри.

Смотрю.

— Это что за взгляд такой? Суп поперек горла станет, — угрюмо говорит отчим, пробует суп — и выплевывает его в тарелку!

Какого черта?!

Я внутренне сжимаюсь.

— Тарелку поменяй и соль дай — ты не посолила. Живее! У тебя что, так много задач по дому, что ты с супом не можешь справиться? — Он повышает голос, но не сильно — просто, чтобы я помнила свое место. — У моего отца Альцгеймер, у него и то с памятью получше.

Меня аж колотит от негодования. Забираю его тарелку, наливаю суп в новую. Солю. На мгновение рука с солонкой заминает над тарелкой — хочется высыпать туда половину банки. Но я точно не рискну проверить, как далеко может зайти отчим в гневе.

Снова ставлю тарелку перед ним.

— Приятного аппетита. Мне нужно идти, — говорю уже твердо. Не останусь. Ни за что. Но все еще стою, жду его ответа.

Он только проходится по мне хмурым взглядом, отламывает кусок хлеба и запихивает его в рот.

Будем считать это согласием.

Под струями теплой воды мне становится легче, спокойнее. Сердце уже не так колотится, и воздуха хватает. Мою волосы своим любимым шампунем — с ромашкой. Это запах моего детства, когда все еще было хорошо… И слышу, как открывается дверь в ванной.

Я застываю.

Сердце подскакивает к горлу, затылок вмиг тяжелеет.

Замок на двери сломан несколько месяцев, но он и не нужен — в двери стеклянная полоса, всегда видно, когда ванная занята. Даже мама ко мне никогда не входила.

— Выйди, пожалуйста, — ледяным тоном говорю я. Мурашки по коже бегают тоже ледяные.

Он молчит. Это куда страшнее любого ответа.

Глава 11. Похоже на план

Глава 11. Похоже на план

— Выйди, — говорю громче. — Я освобожу ванную через пару минут.

Он не уходит и молчит. Слышу его сопение даже через шум воды. Между нами только штора.