Мотаю головой. Не останусь.

— Ничего. — Она прячет улыбку за бокалом. — Скоро в твоей каморке станет холодно, и ты сам ко мне придешь.

— К этому времени мы уже уедем.

— Дай-то бог…

В ее сумочке звонит телефон, она идет за ним. Я выхожу на балкон — крохотный, на два стула, как и во многих домах, построенных в пятидесятых.

Со второго этажа открывается вид как на старых открытках: аккуратный внутренний дворик с фонтаном посередине — сейчас он не работает. Темно-синие сумерки, звезды и гирлянды огней по периметру крыш. Редкие горящие окна отбрасывают желтые и оранжевые прямоугольники на влажную брусчатку.

Днем здесь ходят туристы, работают лавки ремесленников и кофейни на первых этажах, а вечерами тихо.

У лавки керамики за столиком на двоих сидит парочка, у женщины на плечи накинут плед. Они пьют кофе, тихо разговаривают о чем-то. Женщина прикуривает от спички, и я понимаю, что тоже хочу курить.

Возвращаюсь к комнату. Снимаю рубашку, остаюсь в брюках и белой нательной майке. Прикуриваю, стоя у двери балкона, — занавеска то заслоняет от меня парочку, то снова открывает.

Люда бесшумно подкрадывается ко мне с бокалом вина, прислоняется спиной к стене, я оглядываюсь на нее через плечо.

— Мне нравится, когда ты такой — загорелый, в белой майке и с сигаретой. Ты как юный мафиози из “Крестного отца”.

— Мне тридцать. Я юный только для сорокалетней женщины, — с легкой иронией говорю я и выдыхаю дым в сторону балкона.

Люда подходит ближе, зарывается пальцами в мои волосы — я машинально веду головой. Не люблю, когда кто-то трогает мои волосы.

— Неприрученный. Мустанг, — ласково говорит она. — Я знаю, что ты со мной из-за денег. Вернее, из-за моих связей.

Выдыхая дым, качаю головой.

— Не только из-за связей. Ты умная, целеустремленная, масшабно мыслишь. У тебя безупречное тело. Это ты со мной из-за секса.

— Нет, — пылко отвечает она. Ее щеки уже розовые от вина. — Или да…

Мы улыбаемся друг другу.

Люда льнет ко мне, проводит подушечками пальцев по скуле, по подбородку.

— Что ты такое устроил сегодня на моей лекции? — задумчиво говорит она, будто это имеет отношение к моему лицу. — Я же сказала просто предупредить детей, что опоздаю на десять минут.

— Ты же знаешь, я не люблю приказы, — отвечаю я, не меняя тона, но это заигрывание, Люда понимает. Так что беру бокал из ее рук и делаю глоток. Вино приятно горчит на языке, оставляя привкус ежевики. Возвращаю бокал Люде. Она поворачивает его к себе той стороной, с которой только что пил я.

Я в душ собирался. Но, похоже, до него дело не дойдет.

— Снова играл с моими детьми в свою любимую игру? — спрашивает она и, не отпуская моего взгляда, тоже делает глоток. Киваю, улыбаясь уголком губ. — Кто-то в моей группе запомнился тебе особенно?

Я сразу вспоминаю ту девушку с ошеломленным взглядом. Как ее зовут? Лера? Она смотрела на меня так, будто я не вопрос ей задал, а зашел к ней в спальню, когда она переодевалась.

— Да нет, не особо, — лгу я Люде, наверное, впервые за много лет.

Глава 6. Вадим. Что-то хрупкое

Глава 6. Вадим. Что-то хрупкое

Не знаю, почему лгу. Просто не хочу этим делиться — будто пытаюсь защитить что-то хрупкое.

— Совершенно никто? — допытывается она. — У меня есть талантливые ребята.

— Я же сказал, — спокойно отвечаю я, а перед глазами снова Лера.

Девушка как девушка. Но “Купание красного коня”… Может, кто-то в этом и видит символ революции, но для меня вся эта картина — чистый секс. И, судя по ее румянцу, по этому испуганному блеску в глазах, она тоже это чувствует — просто не понимает, что именно. Не понимает, на каком уровне пересекается искусство и ее потаенные, очень глубоко запрятанные желания.

А с виду — просто робкая, закомплексованная девочка.

У большинства людей все на поверхности — поэтому я так часто угадываю, что они написали на листках. Но у нее — омут. Она сама не знает его глубину. А я, возможно, знаю. И оттого в который раз возвращаюсь мыслями к ней.

Я помню себя таким — когда смотрел, чувствовал, реагировал — и не понимал, что со мной происходит, почему так. И вот тогда в моей жизни появилась Людмила Викторовна — моя преподавательница по искусству. Это было почти десять лет назад.

— Я говорила Юре, что ты не согласишься вести у нас лекции, а он гнул свое, — с легким раздражением говорит Люда. — Не понимаю, зачем вообще технарям искусство.

— Искусство нужно всем. Юрий Антонович прогрессивный декан и прекрасно это понимает. У меня просто нет времени.

Люда отпивает большой глоток и, не проглатывая, отставляет бокал. Не глядя, тушу сигарету в пепельнице на полке и склоняюсь к ней, чтобы принять глоток из ее губ. Вкусно.

То ли от вина, то ли он ее теплых ладоней, которые тянут за пряжку ремня, по животу и в паху разливается тепло.

— Ммм… — со стоном выдыхает она во время поцелуя, и я уже чувствую, как от желания туманится голова.

Кладу ей ладонь на шею — и ощущаю под пальцами прохладный металл цепочки. Люда обычно не носит цепочки — аллергия, кожа идет пятнами, но сегодня на выставке купила у знакомой.

Такое непривычное ощущение… Особенно, когда глаза закрыты… На какое-то мгновение кажется, что это шея той девочки, это ее цепочка. Что-то отзывается во мне, но я останавливаю фантазию. Это уже зона турбулентности.

Прерываю поцелуй и мельком бросаю взгляд на авиаторские часы на моей руке, легко сжимающей ее шею. Они — напоминание о том, что некоторые фантазии надо вырубать на корню. Юная девушка, ученица Люды — эта территория обнесена красной лентой как зона преступления. Заходить запрещено.

Я расстегиваю цепочку и кладу ее возле пепельницы.

Оглядываюсь на балкон — парочка ушла, ни одно окно не горит. Щелкаю по выключателю — теперь не горит и наше. Легонько толкаю Люду на балкон.

— Ты что делаешь?.. — слегка заплетаясь языком, спрашивает она.

— То, что ты хочешь, — отвечаю я и поворачиваю ее лицом к перилам, она опирается о них руками.

— Ты сумасшедший… А если увидят?..

— Твоя репутация, а как же… Нет ничего важнее твоей репутации — даже когда я задираю тебе юбку.

— Особенно, когда…

Она не договаривает — я резко, как она любит, наклоняю ее ниже, к самым перилам.

— Нас здесь никто не увидит, — говорю ей на ухо — Просто будь тихой… Ну или не будь…

Глава 7. Сегодня я думаю об этом

Глава 7. Сегодня я думаю об этом

Когда возвращаются родители, Виталик испаряется. Он побаивается моего отчима — и, думаю, не зря. Меня отчим и пальцем не тронул, но рядом с ним всегда кажется, что он на это способен. Высокий, мощный, как танк, — бывший военный. Иногда взглядом пройдется по лицу — как пощечиной. Я до сих пор не понимаю, мама действительно его любит или просто боится.

— У нас сегодня гости, — говорит отчим, вваливаясь в квартиру. Куртка нараспашку, ширинка брюк расстегнута.

Он уже заметно подвыпивший, но его не выдают ни голос, ни мимика. Наверное, он даже по прямой линии смог бы пройти. Я определяю степень его опьянения по внезапному оптимизму, уверенности, что он круче всех, что ему все позволено.

— Лерка! — Он сжимает ручищей мое плечо. — Сделаешь свои фирменные сухарики нам к пиву?

Конечно. Куда я денусь.

Мама входит в квартиру следом. На ней бежевый плащ до колен, высокие замшевые сапоги на каблуке. Светлые волосы с тщательно закрашенной сединой завиты мелкими кудряшками. Красивая, статная, но вечно уставшая женщина. Рядом с отчимом она всегда на посту.

Мама коротко меня обнимает.

— Ты классно выглядишь, — шепчу ей на ухо.

— А у тебя глаза горят, — тепло говорит она.

Теперь у меня горят и щеки. Потому что я знаю, откуда этот блеск — от предвкушения.

Я ускользаю в свою комнату и, наконец, занимаюсь тем, о чем мечтала весь вечер: забираюсь с ногами на подоконник, подключаю наушники к телефону и загружаю подкаст Вадима Алексеевича.

В узком пространстве между стеклом и шторой я будто в портале между нашими мирами.

“Искусство — это не только то, что хочет сказать художник, — вливается в меня его голос вместе с прохладой стекла и бликами фонарей на размытом дождем стекле. Мне от этого так хорошо… так спокойно и волнительно одновременно. — Это и то, что чувствуете вы, когда смотрите на объект искусства. Иногда вы сами не понимаете, отчего при виде картины с ромашковым полем вас бросает в дрожь, а от изображения птицы на фоне неба просыпается ужас. Докапываться до этого — вот самое увлекательное путешествие, самое большое приключение”.

Это же прямо о моем ощущении от “Красного коня”! Я хочу докопаться, хочу понять, что меня цепляет. Только как это сделать?..

Он много всего интересного рассказывает о современном искусстве, о художниках, выставках, концепциях. Столько информации, столько нового мира, что мне неудобно дышать — будто стало слишком много кислорода, до головокружения.

Продолжая слушать подкаст, загружаю его соцсети. На фото Вадим Алексеевич с разными женщинами, но такие снимки нельзя назвать личными. Он везде открыт, и, вместе с тем, вежливо-отстранен. Даже на его фото с Людмилой Викторовной я бы не обратила внимания, если бы не Машины слова.

Увеличиваю фото на экране.

Они на какой-то выставке. Вадим Алексеевич общается с репортером, Людмила Викторовна стоит рядом, железная, как обычно. Внимательный строгий взгляд из-под очков в черной оправе. Они очень идут ее строгому, но при этом открытому черному платью.