– В чем дело? Все же классно! Ты супер! – удивляется Ральф.

– Где Майер? – отрывисто спрашиваю я.

– Так он… уже ушел, по-моему.

Черт! Я хватаюсь за телефон и топаю к выходу, игнорируя поздравления и комплименты в свой адрес. Майер сразу берет трубку.

– Алло. Я… я сейчас вернусь. Извини, что ушел.

– Нет, – говорю я, – не возвращайся. Лучше я приду к тебе. Ты где – в гостинице?

– Да, – с облегчением вздыхает он.

– Майер, прости, что так вышло.

– Не извиняйся, Джонс. – По его голосу я понимаю, что он до сих пор не пришел в себя.

Тошнотворный холодок в желудке усиливается. Я испытываю отвращение к себе – чувство, которое посещает меня нечасто и которое я обычно подавляю, но сейчас почему-то не получается.

– Встретимся в баре отеля? – спрашиваю я.

– Конечно. Сейчас спущусь.

Когда я вхожу, Майер стоит перед пустым бокалом, ритмично постукивая кулаком по барной стойке. Он не идет мне навстречу и не машет рукой. Когда я останавливаюсь перед ним, он только поднимает глаза – покрасневшие, с темными кругами.

– Майер, я… Мне так жаль, что я тебя заставила…

Я много раз влипала в неприятности из-за своего длинного языка и отсутствия тормозов. Но до сих пор я создавала проблемы только себе, а не своим друзьям.

Вздохнув, Майер выдвигает мне стул. Я сажусь.

– Джонс, это я должен перед тобой извиниться. Я наверняка сбил людям весь настрой, так что тебе потом было трудно их расшевелить. От меня требовалось всего ничего – протянуть несколько минут, а я даже этого не смог. Пожаловался на тяготы жизни одинокого отца и свалил. Жесть! – Бармен ставит перед ним новый бокал. Он делает глоток и, кивнув мне, продолжает: – А Ральф, кстати, звонил. Сказал, что ты выступила потрясающе. Будешь, как обычно, что-нибудь кисленькое? – Майер лениво моргает, причем его глаза смотрят не совсем в одну сторону: похоже, он уже немало выпил.

Я беру меню, тычу пальцем в первый попавшийся коктейль и, дождавшись, когда бармен уйдет, спрашиваю:

– Хочешь поговорить о том, что произошло? Давно это у тебя началось?

Глубоко вздохнув, Майер обхватывает наполовину опустошенный бокал обеими большими ладонями. Обычно он так не пьет. Я привыкла видеть его уверенным и сдержанным.

– Не знаю. Наверное, это какая-то форма посттравматического стрессового расстройства. Доктор Дейл видит причину в том, что первые пару лет после рождения Хейзл я жил чересчур изолированно. – Майер проводит рукой по щетине и допивает виски. – По-другому я тогда не мог. Я был совершенно не готов заниматься ребенком. Черт! Стыдно говорить, но я думал, что буду брать ее к себе иногда на какое-то время, а оказалось… Я постоянно боялся, что все делаю неправильно, и из-за меня она развивается как-то не так, как должна. Ведь сама-то она была такая замечательная, такая красивая, и я любил ее… Ну а потом вдруг выяснилось, что она не слышит. Вместе с ней мне пришлось выучить новый язык. Я не понимал, насколько замкнуто мы с ней живем. Думал, я работаю, значит, все в порядке. Последнее время я только писал и почти никуда не выходил, потому что никому не мог доверить Хейзл.

– Майер, к такому никто никогда не бывает готов. Ты ни в чем не виноват.

– Сейчас я и сам это понимаю, Джонс, но тогда был на грани отчаяния. Где взять хороший материал для стендапа, я не знал. Истории, которые я мог писать, опираясь на собственный опыт, пожалуй, несли в себе больше смысла, чем простые шутки, однако годились скорее для сериалов, чем для сцены. Тем не менее я попытался вернуться в профессию. И не смог. Как комик я даже не развалился на куски, – я просто исчез. Я возненавидел эти рожи и этот шум. Внимание посторонних людей больше меня не радовало. Конечно, я по-прежнему люблю смех, люблю юмор. Но я не хочу выходить на сцену и шутить о том, как тяжело быть отцом. Я мог бы рассказать, какие потрясающие ощущения я испытывал, когда Хейзл улыбалась или узнавала что-нибудь новое. Однако в стендапе это неуместно, а для историй про секс у меня с некоторых пор слишком мало материала. – Мрачно усмехнувшись, Майер закинул в рот кусочки льда из бокала и прожевал их. – Так что теперь я пишу. И меня все устраивает. Порой я испытываю некоторую нехватку адреналина, но это бывает редко, Фи, и не меняет главного: на сцене мне неуютно. Понятия не имею, почему так стало. Кстати, не понимать себя – это тоже сомнительное удовольствие. Раньше я считал себя чуть ли не умнее всех. Черт возьми! Наверное, потому мне и нравилось блистать остроумием перед полным залом. Теперь я оцениваю себя реалистичнее.

По моей щеке скатывается слеза. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не дотронуться до Майера.

– Человеческий мозг – та еще штуковина, сам черт ногу сломит. Я, например, когда куда-нибудь еду, в девяноста девяти процентах случаев не понимаю, как мне удается добраться до места. Голова каким-то образом справляется с задачей, даже если я думаю о чем-то совершенно постороннем. Остается лишь удивляться: «Офигеть! Как я здесь очутилась?» Наверное, и у тебя что-то подобное.

Майер страдальчески вздыхает.

– О боже! Давай сейчас не будем говорить о том, как ты водишь. Это еще один мой кошмар.

– Май, извини еще раз. Ты простишь меня?

– Хватит. – Он поднимает руку и пытается улыбнуться. – Уже простил.

Но мне все равно неспокойно: даже живот крутит от чувства вины.

– А как же ты работаешь со мной? Это тебе тоже тяжело?

Если бы я больше не могла выступать…

Майер поворачивается ко мне. На его нижней губе поблескивает капля – то ли виски, то ли растаявшего льда.

– Как ни странно, не тяжело. Нисколько.

Больше он ничего не говорит. Решив на него не давить, я просто спрашиваю:

– Хочешь напиться?

Майер устало пожимает плечами.

– Черт возьми, почему бы и нет?

Глава 15

Глава 15

«Если любовь – это сокровище, то смех – ключ к нему».

Сейчас

Майер

Когда я был ребенком, моя мама каждый год жаловалась на то, как быстро пролетает зимний праздничный сезон. Мол, дни становятся короче обычного, да к тому же холод… В Огайо было, надо полагать, похолоднее, чем в Калифорнии, но и здесь я чувствую какие-то отголоски того ощущения.

Две недели после наших с Фарли приключений в яблоневом саду проносятся как молния. Занимались мы в основном бумажной работой и планированием, составили, в частности, расписание предгастрольных гастролей, то есть пробного автобусного турне.

На праздники я решил отвезти Хейзл в Огайо к моим родителям, сестре и племянникам. Для всех это было неожиданностью. Мама даже расплакалась от радости, когда я позвонил ей по видеосвязи. Зря я до сих пор никому не доверял ребенка. Родители давно выучили язык глухонемых и каждый год просили, чтобы я дал им возможность пообщаться с внучкой.

Они у меня вообще замечательные. В детстве я считался хлюпиком, но дома мне всегда было хорошо: я знал, что меня любят, что обо мне заботятся. Когда я решил заняться стендапом, родители меня поддержали, хотя и не совсем поняли это мое желание. С сестрой у меня раньше не было особо тесных отношений, однако с рождением Хейзл все изменилось. Теперь мы настолько близки, насколько это возможно, когда люди живут в разных штатах.

Тем не менее до сих пор я боялся надолго отпускать Хейзл от себя – даже к ним. Думаю, пора решиться. Это пойдет на пользу нам всем.

С Фарли намечено посещение футбольного матча, на котором нас будут фотографировать вместе. Впрочем, мы и без того неплохо справляемся с заданием. Нас уже обсуждают в интернете – благодаря яблокалипсису (слово придумала Фи, не стану присваивать себе лавры), а также нашей прогулке по торговому центру. Правда, я поставил себе задачу в тему не углубляться и пока успешно справляюсь. Как и Фарли. Во всяком случае, она не показывает мне никаких фотографий или заголовков.

Я вспоминаю о ней, и вес, который я жму, вдруг становится легче, хотя подход у меня уже не первый. Вернув штангу на стойку, я снимаю наушники и направляюсь в раздевалку. На ходу открываю «Фейстайм», нахожу там Фи и тычу на соединение. Зачем? Я ведь даже не придумал, что сказать! А говорить теперь придется: уже идут гудки.

Фарли появляется на экране с веселой улыбкой, но в ту же секунду слегка хмурится.

– Майер?! Привет. Я думала, это Хейзл.

– Ты всегда ждешь Хейзл, когда я тебе звоню?

– Если по видеосвязи, то да.

Резонно.

– О господи, Майер! Ты где? Зачем ты мне это показываешь?! – вопит Фарли.

Я оборачиваюсь и вижу нечто похожее на лягушку, которая встала на задние лапы, – голого пожилого мужчину с впадиной вместо зада. Ох, действительно, лучше туда не смотреть! Мужчина оборачивается, и Фарли орет еще громче – на всю раздевалку:

– Майер! Какого черта?!

– Извините, сэр, – говорю я мужчине и, схватив свои пожитки, выскакиваю за дверь.

Он и его собратья из племени голых пожилых мужчин провожают меня громкими ругательствами.

– Почему ты извиняешься перед ним?! Извинился бы лучше передо мной!

Я сажусь в машину, захлопываю дверь и не выдерживаю – начинаю хохотать. Не знаю, как долго я смеюсь, но под конец у меня болят ребра.

– Прости, Фи. Я как-то не подумал, – глядя в телефон, говорю я и вытираю слезу.

Фарли сидит, подперев подбородок обеими руками, и улыбается до ушей. Очевидно, она тоже здорово повеселилась.

– Все в порядке. Ты в курсе, что у тебя потрясающий смех?