– Это был лучший завтрак в моей жизни. Ты многое пропустил, – отрывисто отвечает Хейзл. Фарли, приподняв уголок рта, гладит ее по голове. – Я иду к себе смотреть «Ютьюб». Не пытайся меня остановить. Вот тебе печенье, которое мы не доели.

Шваркнув коробку на столешницу, моя дочь гордо удаляется в свою комнату.

– Видимо, ты сказала ей, что я больше не твой менеджер? – спрашиваю я Фи.

Она вздрагивает, и я мгновенно жалею о своих словах.

– Не могла же я вечно ждать, пока ты это сделаешь, – отвечает Фарли, скрестив руки на груди.

Теперь вздрагиваю я.

– Фи… – произношу я и жду, когда она на меня посмотрит. – Извини, что вовремя не поговорил с тобой. Я должен был. Но побоялся.

– Побоялся травмировать меня, такую неуравновешенную? Понимаю, Майер. Еще бы. Я прилипла к тебе и пою о том, как хорошо нам будет вместе. Ты видишь, что я вся, с потрохами, от тебя завишу, и не хочешь быть плохим парнем, который меня кинул. Чего ж тут непонятного? – говорит Фарли и сердито смахивает слезу.

– Фи, ты от меня не зависишь.

– Завишу, Майер, еще как. И ты это знаешь. Мне даже нужно, чтобы ты прилюдно ухаживал за мной. Без этого публика потеряет ко мне интерес.

– Вот почему я изначально был против этой затеи. Прекрати, пожалуйста.

– А стоит мне сделать то, чего ты не советовал, я тут же получаю по заднице. Точнее, по морде.

– Скажи: ты сердишься на меня за то, что я с тобой не поговорил, или за то, что принял такое решение?

– И за то, и за другое!

– Тогда, может, ты все-таки позволишь мне объясниться?

Фи смотрит на меня, раздувая ноздри.

– Когда ты это запланировал? Или, что еще важнее, когда ты почувствовал, что хочешь этого? Я должна знать.

– В октябре. Когда мы согласились встречаться ради пиара. Я понял: после такого мы уже не сможем работать вместе, как раньше.

От потрясения и обиды у Фарли открывается рот.

– Но почему ты не… Тогда я бы ни за что…

– Чего бы ты не сделала? Не сказала бы мне о своих чувствах? Оставила бы все, как было? Тебя все устраивало, да?

– Нет, я не это имела в виду…

– Сначала я хотел отстраниться, потому что считал свои чувства безответными. Если бы я почувствовал вкус того, о чем мечтал, а потом все закончилось бы, мне стало бы совсем тяжело.

– Ну а теперь? Ты почувствовал этот вкус и отстранился, потому что понял, насколько мои чувства сильнее твоих? Зачем ты предложил мне к тебе переехать? Из жалости?

– Черт подери, нет, конечно! Когда я с тобой, мне хочется больше… всего. В первую очередь тебя, но не только. Мне снова захотелось заниматься любимым делом. Может, это будет не стендап, а что-то еще. Что именно – я и сам пока не знаю. Но если я хочу, чтобы вышел толк, я должен вкладываться в свою работу. А не просто писать сценарии от случая к случаю.

Фи роняет руки. Ее лицо смягчается.

– Разумеется, это меня не оправдывает. Я должен был с тобой поговорить, но все искал подходящие слова или ждал подходящего момента…

Фарли кивает и пожимает плечами, глядя в пол.

– Еще… – Я сглатываю. Во рту пересохло. – Еще мне кажется, что в дальнейшем, если мы будем работать вместе, это может плохо сказаться на наших отношениях. Я думал, что поступаю предусмотрительно.

Она фыркает.

– Так значит, мы опять хотим быть умными, да?

– Не делай вид, что не понимаешь.

– Получается… – Фи запрокидывает голову и смотрит в потолок, как будто хочет, чтобы слезы закатились обратно. – Получается, ты делаешь шаг назад. Твое решение очень разумно, согласна. Я должна бы радоваться, что ты такой предусмотрительный, и тоже стараться такой быть. Но не могу не сказать… А, черт возьми, забудь!

– Нет! – Я хочу взять ее за руку – она отстраняется. Тогда я смотрю на свои пальцы так, будто их обожгли. Она смягчается и уступает мне. Казалось бы, мелочь, а я чуть не плачу. – Скажи. Я тебя очень прошу.

– Я должна признаться кое в чем неправильном. Знаю, Майер, ты принял верное решение, но мне от него ужасно тошно. – Она открыла шлюз, и я чувствую, как мне самому на глаза наворачиваются слезы. – Когда я сюда приехала, мне было девятнадцать лет. Раньше я жила с отцом, который несколько лет только и делал, что говорил мне, как я во всем не права. Из-за него я считала свою мечту пустой и глупой. Своего самого близкого человека я уже потеряла. Никто, кроме мамы, не хотел принимать и любить меня такой, какая я есть. Со всеми моими завихрениями. – Фарли проводит ладонью по лицу и прижимает ее к груди. – А потом я встретила тебя, и ты просто… предложил мне помощь. Ты! Мой любимый комик! Такой остроумный, такой колкий… Вдруг взял и начал помогать мне, хотя я шучу про пердеж. Это сделало меня… счастливой! Даже если бы в моей жизни больше ничего не произошло, этого было бы достаточно.

Мне невероятно тяжело видеть, как Фи, икая, глотает слезы. Но я не позволяю себе отвести глаза. Не пропускаю ни единого всхлипа, ни единого судорожного вздоха. Моя свободная рука обвилась вокруг моего же корпуса – так я, видимо, пытаюсь не рассыпаться физически. Все оказалось хуже, чем я ожидал. Несколько дней назад мне хотелось отыскать ту женщину, которая плеснула в Фарли кофе, и не знаю что сделать с этой ненормальной. Теперь, наверное, когда я посмотрюсь в зеркало, мне самого себя захочется облить кислотой. Я заставил Фи плакать! Чудовищно! Я должен как-то загладить свою вину.

– Майер, я люблю тебя. Люблю и ничего, черт возьми, не могу с этим поделать. Я хотела бы быть умной, предусмотрительной, осторожной. Но не могу. Не могу, и все. Я понимаю, почему ты больше не хочешь быть моим менеджером, и когда-нибудь привыкну к этому. Ведь я занимаюсь своей работой, потому что хочу заниматься ею и вижу в ней смысл, а не только потому, что мне хорошо и спокойно рядом с тобой. У меня все будет в порядке. И у нас тоже. Но съезжаться нам, по-моему, пока рано. Сначала мне нужно переварить потерю всего того, что я себе навыдумывала.

– Я… буду поддерживать тебя, как смогу. И не буду ни на чем настаивать, если ты тоже решила сделать шаг назад.

– Я всего лишь пытаюсь сохранить равновесие, Майер. Может, это выглядит мелочно: ты отнял что-то у меня, и я отвечаю тебе тем же… Не знаю. Сейчас я просто не могу по-другому.

Я киваю, стиснув зубы с такой силой, как будто хочу их раскрошить.

– Прости, что ранил тебя, Фи. Я должен был… То есть я бы и… Если ты хочешь, я останусь. Я просто думал, так будет правильно.

Фарли мрачно смеется.

– Ну надо же, как замечательно! Ты пожертвуешь собой, чтобы пощадить мои чувства! – Она вытирает нос рукавом. – Нет уж, спасибо. Я желаю тебе быть счастливым и успешным. Ты этого заслуживаешь. Жаль, конечно, что твои мечты не во всем совпали с моими, но я предпочитаю, чтобы ты был со мной честным, а не жалел меня. Я постараюсь во всем тебя поддерживать и хотела бы знать, чего тебе не хватает, к чему ты стремишься.

Фи грустно улыбается. Припухшие глаза горят золотом.

– Пожалуйста, – произношу я дрогнувшим голосом, – разреши мне тебя обнять.

Она кивает. Несколько секунд мы стоим перед моей дверью, покачиваясь и гладя друг друга по спине. Уходя, Фи позволяет мне поцеловать себя на прощанье, но почти сразу высвобождается.

Я понимаю: предстоит немало потрудиться, прежде чем она меня простит. Ну а пока я должен объяснить ситуацию дочери.

Хейзл смотрит какой-то стремный ютьюбовский ролик. Как только я вхожу, маленькая хулиганка включает громкость до максимума. Я аж подпрыгиваю: шум такой, что окосеть можно. Мой строгий взгляд заставляет Хейзл сначала убавить звук, а потом совсем выключить телевизор.

– Почему ты больше не хочешь быть менеджером Фи? И почему она так расстроена?

Я со вздохом сажусь на кровать. Вот бы кто-нибудь написал такую книжку для родителей, где для всего были бы подходящие объяснения с уместными аналогиями!

Если я скажу, что мои отношения с Фи как еда, которой можно облопаться, или развлечение, которое может надоесть, получится грубо. Обшарив все уголки своего мозга, но так и не найдя удачного сравнения, я решаю сказать как есть. Надеюсь, девочка поймет.

– Потому что я люблю ее, Хейз. Я хочу, чтобы она жила с нами и чтобы мы трое стали друг другу еще ближе. Надолго. А если ты чем-то дорожишь и надеешься, что оно навсегда сохранит для тебя особенную ценность, то это надо беречь: не трепать, не растягивать, не таскать везде за собой. Я отстраняюсь не потому, что разлюбил. Как раз наоборот.

Хейзл обдумывает мои слова.

– А Фи точно понимает это? По-моему, ты ей недостаточно хорошо объяснил. Она постоянно к нам приходит, все делает вместе с нами, веселит нас, заставляет меня пробовать что-то новое. И тебя тоже. Если ты больше не хочешь помогать ей в работе, значит, надо как-то по-другому сделать так, чтобы она почувствовала. Чувство – главное в искусстве.