– А может, бигля? И стереотипы нарушишь, и лучшую породу собак купишь.

Ноа взял меня за руку.

– Бигли среди маленьких собак лучшие, это точно.

– Но они не маленькие! Ну, вряд ли они себя считают маленькими. Вот шпицы или чихуа-хуа – они маленькие.

– Наверное, смотря какой бигль?

Мы дошли до парковки и направились к серебристому «Лексусу» Ноа.

– Конфетка весит двадцать пять фунтов. Двадцать пять фунтов красоты и грозной натуры – в сумочку такую не запихнешь.

– Согласен, Конфетка…

– Привет, Ноа! – прервал его взбудораженный мужской голос.

Ноа тотчас выпустил мою руку и пробормотал:

– Не останавливайся.

Машины занимали полпарковки, а вокруг по двое, по трое ходили человек десять. Я выискивала среди людей у машин говорившего и заметила у седана присевшего на корточки парня.

– Ноа, как зовут твою подругу? Как ее зовут?

На вид парню было лет двадцать с чем-то; он держал большую черную камеру с выдвинутым объективом, и в наступившей тишине раздалось несколько щелчков.

– Ладно тебе, не сейчас! – отмахнулся Ноа.

– Постригся, да? Побрил голову? Когда?

Я отстала от Ноа фута на два, до того он торопился. Он достал из кармана шорт ключи, разблокировал дверцу и завел двигатель, а папарацци бросился к пассажирскому сиденью.

– Как вас зовут? Вы с Ноа встречаетесь? Давно его знаете?

Стиснув челюсти, Ноа дал задний ход. Я оглянулась на папарацци.

– Не смотри на него, – тихо произнес Ноа. Он свернул на дорогу и с досадой продолжил: – Могли бы и не приставать в такое сложное время!

Я промолчала. Ноа посмотрел на меня, и мы наконец встретились взглядами.

– Все хорошо?

Мы в тишине проехали невысокое здание средней школы, окруженное пальмами, как в кино, и я наконец сказала:

– Ты боишься, он продаст фотографию, на которой ты держишь меня за руку?

Мой голос тоже звучал непривычно, хотя и не так, как у Ноа, а резко и отстраненно. У нас вошло в привычку разговаривать друг с другом тепло, поддразнивая, а теперь все было по-другому.

– Ради тебя надеюсь, что нет.

– Ах, ради меня?

Ноа вновь бросил на меня взгляд.

– Ты меня в чем-то обвиняешь? Судя по голосу, да.

– Будь я двадцатипятилетней красоткой-актрисой, ты отбросил бы так мою руку?

Он прищурился.

– Серьезно? Ты никак хотела, чтобы он нас заснял?

– Как-то ты очень… поспешно от меня отстранился.

– Я думал, тебе это не понравится. Да-да, тебе, не мне. Тебе. Ты терпеть не можешь лишнего внимания. Знаю, ты бывала на красной дорожке, но вряд ли ты привыкла к ежедневным засадам.

Перед нами снова открылся океан, бирюзово искрящийся под ясным небом, и красота пейзажа неприятно контрастировала с напряженным настроением в салоне. Минуту спустя, не меньше, я продолжила, стараясь скрыть обиженный тон:

– Ты мне ничего не обещал. В этой неопределенности есть и моя вина, признаю. И я верю, что искренне тебе нравлюсь – по крайней мере, в достаточной мере для тайной подружки на время карантина. Одна беда: я не настолько низкого мнения о себе, чтобы смириться с ролью тайной подружки на время карантина.

– Ого! Даже не знаю, с чего начать. Судя по всему, мы совершенно по-разному воспринимали последние несколько дней. Я-то думал, мы прекрасно проводим время вместе.

– Ну, тайная подружка на время карантина прекрасному отдыху не помеха.

Не отводя взгляда от дороги, Ноа заехал на парковку у пыльного склона, поросшего шалфеем. Он остановился и посмотрел на меня с изумлением и досадой:

– Помнишь, я говорил, что ты мне понравилась еще с совещания с Найджелом?

– Да.

– Частично ты мне понравилась потому, что была очень уверена в себе, я мало встречал таких женщин. Таких людей. Ты твердо знала, чего хочешь от своих скетчей, и знала, что сумеешь воплотить их в жизнь. Судя по нашему общению, ты хотела вести себя со мной вежливо и профессионально, пусть и считала меня не слишком умным, и собиралась закрыть глаза на нехватку у меня интеллекта. Я работал со множеством творческих людей, талантливых людей, но в тебе заметил нечто необыкновенное, ведь ты хорошо понимала себя и умела добиться цели. Я постоянно думал: «Хочу узнать ее получше. Хочу с ней пообщаться». А потом у себя в офисе ты меня очень поддержала. С тех пор ты раз семь говорила, какая ты гадюка, хотя это неправда. Иногда случается, но это скорее маска. Не настоящая ты.

Очарованная, я молча его слушала, гадая, к чему он ведет. За окном спикировала к земле большая белая птица, а потом вновь взмыла ввысь.

Ноа глубоко вздохнул.

– Всю ту неделю на «НС» мне очень нравилось с тобой общаться. Даже когда в баре все пошло наперекосяк, мне казалось: точка еще не поставлена, и следующие два года я временами спрашивал себя: а чем бы дело кончилось, сложись все иначе в тот вечер? Когда ты ответила на мое первое письмо, мы словно продолжили прерванный разговор, будто и не было тех двух лет. С тобой было весело переписываться и говорить по телефону тоже, а потом ты приехала сюда, и появились кое-какие трудности, не стану скрывать, но нам просто нужно пообвыкнуться друг с другом. Такова жизнь. А с тобой не просто весело, а замечательно! И отдыхать у бассейна, и смотреть кино, и прежде всего заниматься любовью – знаю-знаю, ты посмеешься над этим выражением, но ничего не попишешь. Я всю жизнь ждал, что найду человека, столь близкого мне по духу. Не знаю, заметила ли ты, но когда мы переписывались и я забеспокоился, что обидел тебя вопросом о пдф-файле про развод, я сказал: вот бы ты не прекратила со мной переписываться. Хотя поначалу я написал кое-что другое, просто побоялся отправлять. Я хочу, чтобы ты навсегда осталась в моей жизни. Хочу, чтобы ты подружилась с моей сестрой, хочу познакомить тебя с людьми, близкими мне по работе. Когда все наконец откроют, я хочу делиться с тобой множеством впечатлений – например, свозить в классный ресторан в Токио или в мой любимый парк в Сиднее. Я даже подумываю жениться на тебе! Каково все это чувствовать – а потом услышать твои слова, будто я стесняюсь держать тебя за руку перед каким-то вшивым папарацци! Такое чувство, словно «Правило Дэнни Хорста» для тебя не забавная идея для скетча, а жизненная философия! Та сторона тебя, в которую я влюбился в офисе Найджела, – это и правда ты, в тебе проходит стальной стержень уверенности. И в то же время я никогда не встречал столь сомневающихся в себе взрослых…

У меня не нашлось слов. Я никогда не слышала в свой адрес подобного… даже не знаю, укора? Объяснения в любви? Панегирика? Откровенной лжи там не было, зато было много удивительно приятного, и кое-что – пусть немногое, а все же – было довольно обидным.

– Не знаю, что и сказать.

– Я люблю тебя, Салли. Если ты считаешь, что я тебя стыжусь, то оскорбляешь не только себя, но и меня.

Он меня любит? Он меня любит! Или любил пять минут назад – не передумал ли после моих слов на парковке?

– Утверждать наверняка не стану… по-моему, куда проще отмахиваться от традиционных представлений об отношениях, когда у тебя такой богатый выбор, – заявила я.

Ноа промолчал.

– Допустим, правило Дэнни Хорста – обобщение. Но вот чего я понять не могу: ты ведь можешь найти себе кого-нибудь получше. Красивее.

– Ты ждешь ответа? – без привычной теплоты спросил Ноа.

– Да.

– Ты хоть признаешь, какая глупость сперва обвинить меня, будто я считаю тебя недостаточно красивой, а потом, когда я убеждаю тебя в обратном, спросить, почему же я не встречаюсь с кем-то красивее?

– Я тебе понравилась, потому что якобы считала тебя не слишком умным. Ты прямо как Граучо Маркс, не хочешь быть членом клуба, который принимает людей вроде тебя.

Ноа вновь отвернулся к окну.

– Актеров и участников съемочной группы «НС» каждый год фотографируют на сцене, верно? Я видел то ли в интернете, то ли в журнале. Показал бы я на тебя со словами: «Вот она, самая красивая женщина на свете»? Честно говоря, нет. Однако люди – не статичные изображения. Мы динамичные и кинетичные, раз уж на то пошло. Мне сразу захотелось с тобой поговорить, и с каждым разом хотелось все больше и больше.

Он не считал меня самой красивой женщиной на свете, и меня это слегка задело, а значит… что? Что я лелеяла надежду, будто это не так, – то ли потому, что у него необычный вкус, то ли потому, что в душе считала себя красивее, чем на самом деле, как многие героини романтических комедий? И в то же время я не стала цепляться за слова, как делала в юности. Я ценила его откровенность.

– Знаешь такой термин, «сапиосексуальность»?

– Нет.

– Это когда в человеке тебя привлекает мозг.

– Меня твой мозг привлекает, разумеется, но и вся остальная ты тоже.

Мы оба погрузились в молчание, затем Ноа продолжил:

– Когда ты сказала, что зареклась встречаться с коллегами по «НС» из-за Эллиота, я в глубине души обрадовался. Если бы ты не приняла такое решение, уже вышла бы за другого сценариста. А теперь я подозреваю, что эти слова были мне уроком: ты хочешь мариноваться в собственном одиночестве. Я, конечно, не выставляю своих отношений напоказ, стараюсь избегать шумихи, но я не из тех, кто заводит тайные интрижки.

– И почему это я маринуюсь в собственном одиночестве?

– Потому что боишься.

– Чего?

– Боли. Боишься по-настоящему узнать другого человека и что другой человек по-настоящему узнает тебя. Боишься чувств, которые нельзя обратить в шутку. Общения, которое порою длится долго и немного утомляет, а не заканчивается через десять минут какой-нибудь удачной остротой.