– Странно, что мы это никогда не обсуждали… Ты на чем-нибудь играешь?
– Если бы!
Ноа принялся наигрывать другую песню.
– Знаешь эту?
– «Sultans of Swing»?[23] – спросила я после небольших раздумий.
Он кивнул, закрыл глаза и запел. Я вспомнила, как смущалась, наблюдая за его репетицией на «НС»; пожалуй, в каком-то смысле она предсказывала будущее, но я тогда не понимала… Я испытывала не стыд, а восхищение. А стыд был всего лишь попыткой защититься.
– Последняя.
Ноа начал петь «Ain’t No Sunshine»[24] – название раскрывалось в первой же строчке – и снова закрыл глаза. Он пел вдохновенно, во весь голос, и я задумалась: должно быть, влюбленный в талантливого человека в каком-то смысле обречен на одиночество, ведь талант принадлежит только одному, а не вам обоим.
Ноа как ни в чем не бывало отложил гитару и взял меня за руку. Мы вернулись в большой дом и сели за ужин, приготовленный Марджит; она зашла проверить, не нужно ли нам что-нибудь, а затем вернулась убрать тарелки. (Стоило ли осуждать Ноа за то, что шестидесятилетняя пара вот так на него работала? Или это нормально? Мне ли было решать?)
В спальне Ноа мы начали смотреть фантастику об астронавтах, но на середине отвлеклись; фильм так и продолжался, пока Ноа снимал с меня джинсы и белье, целовал внутреннюю сторону бедер, и я, закрыв глаза, мысленно разрывалась между необыкновенным наслаждением от его губ и фразами героев вроде: «Командир и не знает, что электромагнитные волны повредили спутник!»
На следующее утро я перебралась из кровати Ноа в кровать в гостевой комнате (сделав долгий и, надеюсь, незаметный перерыв на туалет) не в пятнадцать минут пятого, а в пять двадцать семь – можно сказать, прогресс. А на следующее двинулась в путь без пяти шесть. А на четвертое проснулась в шесть десять, пошла в гостевую ванную, затем вернулась к Ноа в постель, и он сонно прижал меня к себе.
В тот день я собиралась уехать. Теперь, лежа в кровати в объятиях Ноа, я отмела этот план, как совершенно нелепый.
Со временем установился распорядок дня: невероятно вкусные и полезные блюда Марджит, съеденные на улице; через день – занятия Ноа с тренером, пока на мою долю выпадал поистине сизифов труд депиляции, только вместо камня у меня была бритва и пинцет; ответы на электронные письма или, в случае Ноа, на телефонные звонки после обеда; вечером – поездки по различным тропам и походы, иногда купание на обратном пути; фильмы перед сном; и неизменные перерывы на секс – иногда веселый и беззаботный, почти шутливый, а иногда страстный и серьезный, будто мы те астронавты из фантастического фильма, которые благополучно вернулись из миссии и наконец сняли скафандры.
В это время я вспомнила о «Словах» и убедила Ноа закончить игру; моей любимой фразочкой стала: «Разумеется! Калифорния – самый несомненный и пикантный пупок, на котором я танцевала кадриль!» Однажды днем я читала у бассейна, пока Ноа разговаривал по телефону со своим менеджером о прямой трансляции концерта, намеченного на сентябрь в зале без публики. Разговор продолжался долго, и меня вдруг кольнула легкая, однако настойчивая тоска. Оказывается, я скучала по нему!
На девятый день, когда мы лежали голыми в постели Ноа в одиннадцать сорок утра, Ноа постучал пальцем по татуировке хомяка.
– Лучшая татуировка на свете.
Я лежала на спине, а он – боком, лицом ко мне.
– Прекрасно выражает мой бунтарский дух, верно?
Я коснулась его левого предплечья с внутренней стороны, где чернели ноты на нотном стане. Теперь я знала то, чего не знала в тот день, когда близость Ноа и вид его обнаженного тела меня так терзали: ноты «Blackbird» он набил после выхода первого альбома, ворону – после смерти Кристофера, а кельтский узор – после первого года трезвости.
– Как думаешь, с боди-артом покончено?
– Скорее всего. А у тебя?
– Скорее всего, тоже, разве только привяжусь к какой-нибудь морской свинке или еноту.
Ноа рассмеялся.
– У меня к тебе вопрос. Помнишь, как я спросила в письме, хотел ли ты меня соблазнить на «НС»? Ты сказал «нет», и я подумала, что ты мною не заинтересовался.
Ноа покачал головой.
– Так и знал, что играю с огнем! Налажал в письме, да? Меня смутило слово «соблазнить», какое-то оно липкое, сразу представляешь подлеца, обманувшего девицу в каком-нибудь викторианском романе. Я не понял твоего вопроса. Если бы ты спросила: «Я тебе нравлюсь?» – я бы ответил: «Конечно!»
– А если бы спросила: «Я тебе нравлюсь в чистом и благородном смысле?» – засмеялась я.
– Ну, нет! – Ноа вновь покачал головой. – Чистотой и благородством там и не пахло. Впрочем, тогда я не рискнул признаваться.
– Ты разве не понял, почему я психанула в том имейле? Это я так спрашивала, нравлюсь ли тебе. А ты мне: «Не понимаю, чем мы заняты. Но нам весело, правда?» – Я шутливо ткнула его пальцем в грудь. – Слабоватое признание в чувствах.
– Когда ты меня распекала, что я без малого токсичный нарцисс, я понял – налажал, а вот как именно – не понял.
– Но я же потом извинилась!
– Разве? – Ноа поглядел на меня с сомнением.
– Выразила сожаление! – упорствовала я. Даже тогда я не хотела выдавать, что выучила нашу переписку наизусть, хотя Ноа, судя по всему, тоже ее запомнил в мельчайших подробностях. Вообще-то «Извини меня» я и правда не написала…
– Я буду с радостью признаваться в чувствах, сколько захочешь. Но если тебе будет мало, то просто попроси.
– Не знаю… я будто выпрашиваю.
– В отношениях люди всегда пытаются порадовать друг друга, разве нет? – удивился Ноа. – А для этого необходимо знать, что партнеру нужно.
– Вот чему вас на приеме у психолога учат? – наконец спросила я после небольшого молчания. – Голова идет кругом.
Ноа рассмеялся.
– У меня идея. Может, не поедешь в Нью-Йорк в сентябре, а бросишь «НС» и останешься здесь? Если хочешь заняться сценариями к фильмам, лучше Лос-Анджелеса города не найти.
Я обвела рукой комнату.
– Здесь классно. Только это все не по-настоящему.
– Как это не по-настоящему?
– Секс днями напролет и никакого общения с внешним миром?
– Так и должно быть. – Ноа подпер рукой подбородок, поставив локоть на подушку. Наши лица оказались совсем близко друг к другу.
Я посмотрела на деревянную балку на потолке.
– Хочу кое в чем признаться. Меня настолько потряс приезд сюда, что я сказала себе: останусь только на три дня. Я притворялась беспечной, а на самом деле я человек довольно тревожный. Вот почему все это не по-настоящему.
– Думаешь, я не заметил твоей тревоги? – мягко спросил Ноа.
– Стой… правда?
– Ты научилась приспосабливаться. Как человек, побывавший в реабилитационном центре, я впечатлен. Три дня – это немало. Большинство делают маленькие шаги, по одному дню. – Я промолчала, и Ноа добавил: – Нужно учиться жить со своими демонами, а не ждать, что они уйдут навсегда, разве нет?
– А еще… – Я осеклась.
– А еще?
– Иногда я говорю, словно пишу диалог для героини – самой себя. Только притворяюсь нормальной, а на самом деле – растерянная чудачка.
– Мы все растерянные чудаки! – засмеялся Ноа. – Просто среди нас мало сценаристов. – Мы встретились взглядами. – Такое со всеми случается, поверь. Притворяемся, пока сами не поверим. Думаешь, каково мне было в первый раз выступать на церемонии награждения? К тому же девственнику, не забывай! – Он поцеловал меня в губы. – Получается, мы квиты. Я тоже делаю вид, будто меня не пугает общение с человеком намного умнее меня.
– Ты настоящий джентльмен, но брось!
– Ты пугающе, удивительно восприимчива. Писать диалог для героини – самой себя – надо же такое сказать, очень умно! Жалко, я много лет назад до этого не додумался: мог бы притворяться в интервью, что играю роль музыканта, продвигающего альбом.
Да разве я могла мечтать, что добрый, вдумчивый, красивый мужчина сочтет меня пугающе, удивительно восприимчивой? Что он поймет, до чего я невротичка, и ничуть, похоже, от этого не расстроится? Что он окажется из тех, для кого потребность во внимании – не досадная помеха, а норма? Разве не тяжело мне было в глубине души смириться, что я никогда не встречу такого, как Ноа, – ну разве что на страницах собственного сценария?
Он пригладил мои волосы, как часто делал.
– Это не значит, что у нас все не по-настоящему.
Мы отправились в поход по каньону Темаскаль и вернулись уже затемно. Оба были в бейсболках; Ноа нес рюкзак с водой и пустыми обертками от таких же протеиновых батончиков, которые он присылал мне в Канзас-Сити. Мы съели эти батончики, сидя на валуне около выступа (как выяснилось, он назывался Скалл-Рок) и любуясь заливом Санта-Моника.
– Все-таки не зря калифорнийцы такие самодовольные, – неохотно признала я.
У тропы мы начали обсуждать, какую собаку хочет завести Ноа.
– Как думаешь, золотой ретривер – это слишком стереотипно? Получается, родители таки промыли мне мозги ценностями среднего класса? – пошутил он.