Когда я ушла с работы в пятницу днем и направилась домой навстречу пустому уик-энду, мне пришло в голову, что я могла бы позвонить Сьюзен. Могла бы узнать, как она. Но я передумала.

Я вошла в квартиру, положила вещи, прошла в ванную и пустила воду в душе. Пока я раздевалась, в заднем кармане моих брюк, лежавших на полу, завибрировал мобильный телефон. Я нашарила его и, когда отвечала на вызов, увидела, что это была моя мать.

— Привет, — поздоровалась она.

— О, привет, — ответила я.

— Мы с твоим отцом просто хотели узнать, как у тебя дела. Узнать, как ты… э-э-э… справляешься с этим. — Ее эвфемизм вывел меня из себя.

— С этим? — Я бросила ей вызов.

— Ты понимаешь, просто… мы знаем, что у тебя сейчас трудное время, а мы сидим тут, думаем о тебе… То есть… как ты?

— У меня все хорошо, спасибо. — Я надеялась, что разговор будет коротким, поэтому не потрудилась выключить душ.

— О, это хорошо! Хорошо! — В ее голосе прозвучало облегчение. — Мы не были в этом уверены. Что ж, мы рады слышать, что ты чувствуешь себя лучше. Должно быть, тебе было нелегко, когда ты окунулась в горе его семьи, оказалась во всем этом.

Я выключила воду в душе и почувствовала полное опустошение.

— Верно, — согласилась я. К чему объяснять, что я была его семьей? Что это мое горе? И когда я сказала, что у меня все хорошо, то произнесла это только потому, что люди всегда так отвечают.

— Хорошо, — повторила мать. Я слышала в отдалении голос отца. Я не смогла разобрать ни слова из того, что он говорил, но мать уже заканчивала разговор. — Что ж, если тебе что-то понадобится… — сказала она. Мать всегда это говорила. Но я никогда не знала, что она хотела этим сказать.

— Спасибо. — Я нажала на отбой, снова включила воду и встала под душ. Мне нужно было увидеть Бена. Мне нужно было побыть с ним хотя бы минуту. Мне нужно было, чтобы он появился в этой ванной комнате и обнял меня. Он был мне нужен хотя бы на минуту. Одну минуту. Я вышла из душа, схватила полотенце и телефон.

Я позвонила Сьюзен и спросила, не согласится ли она встретиться со мной за ленчем на следующий день. Она сказала, что свободна. Мы выбрали место на полпути между нами, а потом я надела купальный халат, легла в постель, понюхала половину Бена и уснула. Запах становился все слабее. Мне приходилось вдыхать его все глубже и глубже, чтобы почувствовать.

Сьюзен предложила для ленча заведение в Редондо-Бич. Судя по всему, в прошедшие годы они с Беном часто бывали там. Иногда, еще до смерти Стивена, они встречались здесь за ужином. Сьюзен предупредила, чтобы я многого не ожидала. «Надеюсь, ты не против сетевых мексиканских ресторанов», — сказала она.

Ресторан был украшен быками, плитками в стиле гасиенды и яркими цветами. Он был агрессивно грязноватым, невзрачность была его почетным знаком. Прежде чем я дошла до столика Сьюзен, мне раз девять попалось на глаза изображение «Маргариты».

Перед Сьюзен стоял стакан с водой. Она сразу же встала и обняла меня. От нее пахло теми же духами, и выглядела она как всегда собранной и спокойной. Она не превратила горе в нечто гламурное, но сделала так, чтобы оно стало переносимым.

— Ужасное место, правда? — рассмеялась Сьюзен.

— Нет! Мне нравится любое место, в котором предлагают трапезу из трех блюд за девять девяносто девять.

Подошел официант и оставил на столике ведерко с чипсами из маисовой муки и сальсу. Я нервно потянулась за ними. Сьюзен их проигнорировала. Мы заказали фахитос[16].

— И знаете что? — обратилась Сьюзен к официанту. — Две «Маргариты». Подойдет? — обратилась она ко мне. Я уже поглощала чипсы, поэтому только кивнула.

— С каким вкусом? — спросил официант. — Оригинальный? Манго? Арбуз? Клюква? Гранат? Ды…

— Оригинальный, — решила Сьюзен, а мне захотелось, чтобы она спросила и меня, потому что меня больше привлекал арбуз.

Официант забрал наши красные липкие меню и отошел.

— Черт! Я хотела попросить гуакамоле, — сказала Сьюзен, когда он ушел, а она тоже сунула руку в ведерко с чипсами. — Сэр! — окликнула она официанта. Он бегом вернулся назад. Мне никогда не удавалось привлечь внимание официанта, если он уже отошел от столика. — Можно нам еще гуакамоле? — Мужчина кивнул и удалился, а Сьюзен снова посмотрела на меня. — Моя диета — это просто шутка. — Кто считает калории в такое время? Мне стало хорошо оттого, что Сьюзен тоже за этим не следит. — Итак, — начала она, — ты упомянула об этом разговоре по телефону, но я не поняла. Твоя мама сказала, что думала, будто ты уже успокоилась?

— Ну, — я вытерла руки салфеткой, — не совсем так. Она просто… Она позвонила и спросила, как я с «этим» справляюсь. Вы же знаете, как люди используют это слово, когда не могут просто сказать: «Бен умер»?

Сьюзен кивнула:

— Эвфемизмы. Как будто ты забудешь, что Бен умер, если они не будут об этом говорить прямо.

— Верно! Как будто я не думаю об этом каждое мгновение дня. В любом случае она просто спросила, а я ответила, что у меня все хорошо. У меня не все хорошо, но так обычно говорят. Любой, задавший мне такой вопрос, будет знать, что «хорошо» означает «хорошо, учитывая обстоятельства».

— Согласна. — Ведерко с чипсами уже опустело. И когда официант вернулся с нашими «Маргаритами», Сьюзен попросила снова его наполнить.

— Но, думаю, моя мама искренне считает, что я в порядке, — продолжала я. — Она наверняка надеялась, что я скажу, что у меня все в порядке. И если я это скажу, это будет означать, что ей не надо ничего делать, и я снова стала самой собой. Как будто ничего не произошло.

— Ну, для нее ничего и не произошло. — Сьюзен отпила глоток «Маргариты» и поморщилась. — Боюсь, из меня плохой выпивоха. Я просто подумала, что это поднимет нам настроение. Но это… крепковато, нет?

Я тоже отпила глоток.

— Крепко, — согласилась я.

— Ладно! Я думала, это я веду себя как ребенок. О чем ты говорила?

— По-моему, это вы говорили.

— Ах да. У твоей матери ничего не случилось. Вы ведь с ней редко разговариваете, верно?

— Верно.

— Судя по всему, она из тех людей, которые не способны сопереживать или даже сочувствовать. Она не знает, как с тобой разговаривать, потому что она тебя не понимает.

Я нечасто говорю о моей семье, а когда делаю это, я ограничиваюсь короткими фразами и пренебрежительными комментариями. Но Сьюзен стала первой, кто понял, что происходит, и дала этому определение. Или, по крайней мере, описала это.

— Вы правы, — сказала я ей.

— Не беспокойся о родителях. Они поступят так, как им хотелось бы, чтобы поступили с ними. И это будет совершенно не то, что нужно тебе. Говорю тебе, оставь попытки соединить одно и другое. Не то чтобы я была экспертом. Я просто заметила, что после смерти Стивена я столкнулась с огромной разницей между тем, чего я хотела от людей, и тем, что они хотели дать мне. Думаю, людям так страшно оказаться в нашем положении, что они теряют способность просто даже поговорить с нами. Говорю тебе, отпусти эту ситауцию.

К тому времени, как Сьюзен договорила, я уже выпила всю «Маргариту». Я не знала, как это вышло. Принесли наши фахитос, шипящие и хвастливые, если фахитос могут быть хвастливыми. Они были такими огромными, что потребовалось несколько тарелок и несколько человек, чтобы их принести. Отдельная тарелка для гарнира, сковороды с курицей и овощами, ящик для тортилий, маисовых и из пшеничной муки, и приправы из гуакамоле, сыра, сальсы и салата-латука. Наш столик выглядел так, словно это был королевский пир, и курица так громко скворчала на сковородке, что мне казалось, будто весь ресторан смотрит на нас.

— Многовато, да? — с наигранной скромностью спросила Сьюзен. — Мне нравится то, как они это все приносят. Похоже на презентацию. У них нет никакой необходимости дожаривать креветки на столе. Совершенно никакой.

К нам снова подошел официант, чтобы проверить, все ли в порядке. Сьюзен заказала нам обеим еще по «Маргарите».

— Для меня арбузную, — попросила я. Сьюзен согласилась:

— Звучит хорошо. Мне тоже арбузную.

За нашим дымящимся ленчем мы говорили о политике и семьях, о трафике и кинофильмах, о новостях и забавных историях. Мне хотелось, чтобы у меня получилось говорить со Сьюзен не только о жизни и смерти, не только о Бене и Стивене. Это казалось возможным. Мне представлялось, что я смогла бы узнать ее вне зависимости от трагедии, соединившей нас. Но нас объединял Бен, поэтому разговор все время возвращался к нему. Я гадала, не признак ли это нездоровья — вслух страдать навязчивой идеей. Не должна ли одержимость смертью Бена оставаться только в моей голове? И я не знала, могу ли полностью доверять Сьюзен.

— Ты уже подумала о том, когда ты прекратишь доставку писем на его имя? — небрежно спросила она, накалывая на вилку еду.

Я покачала головой:

— Нет. Я даже не знаю, как это делается. — Это была не вся правда. На самом деле меня пугало то, что из-за этого почта не доставит мое свидетельство о браке, так как на конверте должна быть указана и фамилия Бена тоже. Я не хотела прекращать доставку почты, пока оно не придет.

— О, это просто. Мы можем сделать это сегодня, если хочешь, — предложила Сьюзен.

— Ну… — Я попыталась придумать способ остановить ее и поняла, что у меня нет реальных оправданий, кроме правды. — Дело в том, что я все еще жду свидетельство о браке, — призналась я. — Я не хочу отказываться от доставки почты, чтобы они не задержали и его тоже.