Синица в руке Ирина (Чертова)-Дюжина

Синица в руке

Ирина (Чертова)-Дюжина

ПРОЛОГ

ПРОЛОГ

Если в полнолуние ведьма просидит ночь под небом в чем мать родила, то сможет родить дитя от лунного света, — так говорилось в сказках. — То же — если в жаркий полдень, когда солнце в зените, пройдет нагишом через хлебное поле. Такое дитя будет красивее и удачливее прочих, но рожденному от луны нельзя работать при ярком солнышке, а солнечному — выходить из дому в лунные ночи: светила ревнивы и могут изурочить чужого.

Как знать: может, в этом и была доля правды? Молодой барин был сыном звездного неба, меня же звал ясным солнышком. Может, оттого и протянулась меж нами нить, что в каждом из нас было немного небесного света?

«Пустое, — отзывался насмешливый голосок в моей голове. — Вы оба просто люди, а свет есть в каждом: всяк зачинается и родится под солнцем либо луной».

Я велела голосу замолчать, хотя понимала: то был голос рассудка.

Все началось еще до нас, и я чувствовала, а он знал: разум, оплодотворенный мечтой, может вынашивать и порождать миры — призрачные и недолговечные, как туман, или плотные и живучие, как деревья в лесу. Творя их, мы следуем своей природе, а потому, думая, вспоминая, проливая слезы, я создавала эту мечту во плоти. Ткала ее из нитей, что выпряла из собственных дум, лепила из слов, как из тягучего воска, ковала молотом своей ярости, добела раскалив отчаянием. Резала из неподатливого букового корня, как тот давний оберег, — понимая, что на сей раз корнем была я сама.

Для этого знания в мире не было слов. Мы могли бы сделаться частями целого, он — моими очами, я — его руками, но каждый из нас видел в себе изъян и опасность и спасал другого от самого себя.

Любить кого-то сильнее, чем себя самого, — проклятие не только себе, но и тому, кого любишь.

Глава 1. МЕССА

Глава 1. МЕССА

Осень в тот год была ранней и ненастной: со святого Лукаша с неба нет-нет да падал мокрый снег пополам с дождем. На Задушинки* выл ветер, гоня тучи по небу и задувая лампады на могилках. Надо думать, бесприютным душам во дворе было зябко, а потому они спешили тайком проникнуть в дом сквозь оставленную в двери щель.

— А уж ночью мертвые соберутся в костел на мессу, — говорила бабка Магда. — Кто умер добрым христианином, тот им и остается. Отец Матей отслужит, вечная ему память. Помянет всех святых, чтоб заступились на небе за своих крестников…

Нынешней ночью никто не засиживался при лучине: ни мужик, чинящий упряжь или порванные поршни, ни баба с шитьем. Всехсвятская* ночь была не нашим временем: не людским, временем тех, кто ушел и вернулся — или так и не добрел до неба либо пекла. В эту ночь люди старались не выходить из дому, а матери клали малых детей при себе: и самой не подыматься, и за дите спокойнее, и мертвой бабушке не будет нужды петь внуку колыбельную, после которой он не проснется. Вечером каждая семья трапезничала за столом, стараясь не говорить громко и не двигаться резко, чтобы не задеть ненароком тех, кто незримо сидел средь родных или стоял за их спинами. На столе оставляли до утра миски с едой, крынки с молоком и пивом, даже чарки с водкой. Проснувшись до свету, можно было услышать шорохи и шаги, а обнаружив наутро, что пищи убыло, всяк был волен грешить хоть на явившихся с того света предков, хоть на расхрабрившихся мышей. Если ж никто не пришел за угощением, — тоже не беда: утром пищу и питье несли прямиком на погост.

В ночь всех святых многие готовились видеть странные сны: равновесие, что и так держалось на тоненькой ниточке, сбилось вовсе, и тот свет смешивался с этим. Мертвые родственники являлись во сне предупредить живых: будет лихо, — хотя куда уж дальше? Они хотели как лучше и тревожились о нас по-своему, однако всяк знал: нельзя следовать за умершими и брать что-либо из их рук. Моя давняя подруга Ленка всю неделю ходила с заговоренной красной ниткой на запястье: готовая со дня на день родить, она была для душ что фонарь для бабочек.

Те, в чьих семьях были солдаты, надеялись и боялись получить во сне весточку, потому как она всегда была правдива. Не одна мать и не одна невеста заплачут наутро оттого, что приснился сын или жених. «Пронеси, Господи!» — молились набожные, «Суженый-ряженый, — шептали самые отчаянные. — Приснись жив ли, мертв ли»… Прочие просто хмурились, но я была из отчаянных.

Собирая на стол, а после сидя за молчаливой трапезой, я впервые думала: а каково нынче ему, молодому графу? Тому, кто во сне и наяву говорит с призраками, за чьей спиной тени предков стояли и в обычные дни? Живя по соседству, бродя со мной по лесу, по родству душ доверяя мне больше, чем родным по крови, он ни разу не заговорил со мною об этом. Добрый, готовый помочь всем и каждому, вечно душой нараспашку, он сильнее, чем все прочие, умел быть скрытным и не впутывать никого в свои беды. Умел держаться за воздух тогда, когда другие бы упали, ведь за его спиной были крылья — широкие, как городская площадь, в любой тьме сияющие нестерпимой белизной.

«Приснись мне нынче, — загадывала я, — живой ли, мертвый ли, дай о себе знать. Необретенный мой — стал ли потерянным?»

— Чего глядишь сычихой? — бабка пихнула меня в бок. — Помянула всех да и ступай…

— Кабы еще и других поминать не пришлось… — прошептала я.

— Тьфу на тебя, дура! — старая ведьма махнула рукой. — Петр, сама ж мне пересказывала, не воюет, на месте их полк стоит. Томаш — что-то не слыхала я, чтоб в городе в эти дни разбойников вешали: до них ли нынче?

Я хмуро кивнула.

— Что, никак молодой барин родне не пишет? — поняла бабка. — Ну, тут уж и я не помогу. У Зденка, что ль, спроси.

— Да что Зденек?! — меня, наконец, прорвало. — «У Бога все живы», — вот и весь сказ. Будто все равно ему, дурню… А я нынче чувствую: неладно со всеми.

— Ну тогда посыпь на ночь пол золой, — сказала она. — Коли наутро следы останутся, — хоть один да приходил, а коли нет, то живы. А кого в живых нет, — подай за каждого в костеле кудель чесаного льна: душа за нее ухватится и не воротится в чистилище. Сразу в небо…

К ночи ветер прогнал тучи и, наконец, унялся, однако мне было не заснуть. Без братьев хата казалась пустой и просторной, лунный свет просачивался в щели ставен, вычерчивая по углам причудливые тени. Коли мертвым вздумается присесть за стол, — не смутит ли их глупая девка, что таращится в темноту с лавки?..

Я встала, накинула кожух — тот самый, нарядный, рысьего меха, что дарил молодой граф, — тихо вышла наружу и побрела к селу. Кругом все словно вымерло: ни огонька, лишь луна стояла высоко в небе — холодная и горьковатая, печально звенящая луна поздней осени. Окна костела были темны — ни лампады, ни свечечки. Если смотреть сбоку, то можно было видеть, как те окошки, что глядят на восходящую луну, полнятся холодным полупрозрачным небесным молоком. Было тихо… А в церкви плакал ребенок!

Я вздрогнула и лишь потом услышала пение, что мешалось с песнью луны.

— Gloria Patri, et Fílio, et Spirítui Sancto… — гулкий бас отца Матея я узнала бы из сотни.

— Sicut erat in princípio, et nunc, et semper, et in saecula saeculorum, — вторил ему хор — нежные голоса девушек и малых детей.

Кто из них убит на потеху врагам, кто умер сам от болезни или бескормицы, но их было много, очень много…

Хор пел, ребенок плакал, и я, замирая от дурного предчувствия, догадывалась, чей это ребенок. Нынче в полночь, в полной душами церкви, его окунули в купель, вытерли насухо, обрядили в белую рубашку и обнесли кругом горящую свечу, — то, чего не успели здесь…

— Подай ради Христа, — раздался гнусавый голосок откуда-то снизу, и меня довольно сильно дернули за подол. — Пожалей убогого.

Пронзительно-синие, светящиеся, словно гнилушки в темном лесу, глаза мальчонки лет пяти, одетого в одну тощую рубашонку, смотрели мне в лицо — яростно, вразрез с его смиренной речью. Дитя не сидело и не стояло: рубашка была надета словно на столбик, пустые рукава болтались ниже плеч. «Как-то раз одна баба в Кладрубах родила младенца без рук и без ног и вынесла на мороз, не окрестив, — страшная бабкина побасенка навечно задержалась в моем разуме, — видимо, оттого, что была правдой. — Теперь всякий раз на Святки эта баба плачет кровью. А окрестила бы, — в небе стало бы на одного ангела больше: зачем руки-ноги, когда есть крылья»…

Мальчонка ткнулся лицом мне в колени, ухватил за подол зубами, словно щенок, дернул к себе, опять уставился.

— Клади монетку мне в рот, — продолжил калека, широко улыбаясь. — Не бойся, не укушу.

«Ничего не давай мертвым, если попросят, и ничего не бери от них! — словно наяву послышался голос бабки Магды. — Оставь еду на могилке и хватит с тебя».

— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti, — неслось из церкви. — Amen.

Полуночная месса, месса мертвых: прихожане, что раз в год приходят с того света в родные места, священник, что и после смерти не может покинуть паству… Я смиренно встала на паперти, дожидаясь тех, кто выйдет из церкви. Убогого дитяти больше не было видно.

Дверь так и не открылась: народ выходил наружу прямо сквозь створку.

— Ведьма, прости Господи, — проворчала идущая впереди всех тетка Ева, злая и богомольная Зденкова мать… больная седая старуха, что протянула эти годы только ради сына, беспрестанно мучаясь тяжкой болью. — И чего тебя снова носит у храма Божьего?.. Тш-тш-тш, дитятко, баю-бай, крестничек…