«Не буди лиха, не ходи в лес, — говорила бабка, когда я вернулась живая. — Пройдет время — уймутся». Я послушалась, а потому не была на лесной могиле с лета. Со святого Вита**, с той стычки с Губертеком, а на святую Магдалину** должна была прийти гекса за своей крапивой. Она обещалась научить меня, и даже начала — да не успела, хотя… Корешок-альраун сослужил мне добрую службу, отведав крови из разбитого носа моего обидчика. Я не извела тогда Губертека лишь оттого, что он сбежал, а побратавшийся с ним корешок, что я продела через колечко, затерялся в пещере. Может, набожный Зденек, когда нашел меня, избавился от колдовского предмета, — а может, пещера и сама справилась, кто теперь скажет? «Пещера живая, — говорил молодой граф. — Она хочет нам добра, но на свой, нечеловеческий лад». Знать бы, в чем оно нынче, мое добро…

Я шла дальше и дальше от села. Поворот со старого Вшерубского тракта на неприметную дорожку, по которой можно срезать до проезжей Домажлицкой и чуть ли не до корчмы. С нее — дальше, за горелыми пнями, на месте заросшего с прошлой зимы пожарища, — на тропинку, которой со стороны и не углядишь. Лес был мокрым и серо-желтым, лишь кое-где алели гроздья рябины, да в низинках стелились мох с плавуном. Ветка подвернулась под ногу, рванув за подол, с обочины уставился склизким коричневым глазом перестоявший поганый гриб. Было тихо: оставшиеся птицы попрятались по дуплам и под еловыми шатрами, а утки с гусями в этот холодный год ранешенько подались в теплые земли, не задерживаясь на лесных озерах. Улетающих журавлей я видала на Деву Марию Семискорбную**, а уж на другой день святая Людмила дождем омыла**.

Прогалина в двух шагах от тропы, большой деревянный крест и заросли крапивы на древней еретической могиле. Ровно на том месте, где прикопали отряд, что пришел карать нашу деревню, давшую приют остаткам разбитого баварского корпуса, — и кабы не он, мой барин, свет мой, что явился неузнанным, собрал людей и подловил проклятых нехристей в засаду…

Я шагнула на поляну и встала, как вкопанная. Крапива, которой здесь выросло за лето чуть ли не поле, была не то, что прорежена, — скошена подчистую. Среди молодой тощей поросли возвышался освященный отцом капелланом крест, да торчали кое-где высохшие зонтики «медвежьего когтя» с ярко-зелеными новыми листьями понизу. Кусточки альрауне прижимали к земле побуревшие с краев кожистые листочки — ни цветков, ни золотых яблочек: то ли и не было их, то ли баварская ведьма забрала себе, решив, что мне не сгодятся.

Кустиков было пять, а осталось три, — один выкопала я на святого Вита, а второй, стало быть, взяла себе гекса. «От его крика лопаются жилы в голове», — говорила она мне. Я-то вытащила молодой, с одним лишь развернувшимся бутоном, — да и то едва справилась, тогда как пришлая ведьма копала альрауне, достигшую полной силы. Кто знает: может, не сама это делала, а заставила того, кого не жалко? А уж крик земляного человечка, надо думать, слышали и в селе, и в корчме, — зажимали уши и крестились… Так или этак, но на святую Магдалину пришелице с той стороны пришлось тяжко потрудиться. Знать, было на то времечко: гекса не привязана к селу, ей не надо работать в поле, она свободна… Хороша ее свобода да крапивой поросла!

Ударил в спину порыв ветра, в стороне скрипнуло засыхающее дерево, над головой крикнула сойка… Сразу после этого с проезжей тропы от горелых пней послышались шаги конного отряда, фырканье лошадей, людские голоса. Я замерла, сложив пальцами кукиши, — авось не заметят. Прислушалась.

— Горело тут не так давно, господин майор, — говорил чей-то голос. — Да извольте видеть, черные пни с обеих сторон, и не только. Не пожар и не молния, нет, — я ж лесником был, знаю. Это другое, кабы не засека: тут оборонялись… Да кто ж знает, от кого?

— Не так важно, — ответил бывшему леснику молодой самоуверенный голос. — Раз здешние жители умеют ставить такие западни, — значит они будут это делать. Пехотный полк с орудиями разместим в этой приграничной дыре, как ее?

— Ноймарк***, господин майор.

— Пусть так. Людей хватит, чтобы перекрыть седловину меж горными хребтами. Но тут сплошные холмы, черт ногу сломит. Необходимо контролировать все тропы, а местные пусть ставят на них эти свои засеки.

— Господин полковник фон дер Тренк говорил, что готов держать и эту местность…

— Пусть держит к северу горный хребет и подходы к перевалам, — перебил молодой и важный. — Его люди не знают удержу в грабежах: вряд ли их остановит то, что здесь начинаются австрийские коронные земли. Слишком велика их… хммм… инерция. Если армия, ведомая зятем Ее величества, проходя здесь, увидит оставленные ими разорения… Словом, это лучше для самого Тренка. Кстати, что это за подозрительная прогалина там, справа?

Спрятаться было негде: вместо крапивных зарослей в рост человека поднималась лишь короткая летняя поросль, что не сгодилась на ведьмино волокно.

Минуту спустя меня окружили конные в белых с красным мундирах.

* * *

— Кладбище, господин майор! — громко сказал один из всадников, с одного взгляда оценив обстановку: крест посередь скошенного крапивника, на краю которого замерла испуганная молодая крестьянка. — Похоже на общее захоронение. В шаге от той засеки, неспроста…

Видимо, это и был тот самый бывший лесник. Он наклонился ко мне: гладко выбритое на господский лад худощавое лицо, белый парик из-под дорогой шляпы. Внимательные серые глаза будто впились в меня:

— Чья это могила? Отвечай, ну!

— Еретическая, — прошептала я. — Господин капеллан пришел из замка и отслужил здесь мессу. И поставил крест. Потому как старые кости случайно нашел наш хозяин, и люди забоялись, что раз еретиков потревожили, то они выйдут…

— Не ври, — бросил боец, продолжая смотреть на меня. — Могила свежая, — ишь как крапива разрослась. Значит на ком-то приехали ее семена. На ком-то, с кого она нынче кормится и жиреет. А вы ее, стало быть, косите…

На прогалину выехали прочие всадники, средь которых особняком выделялся молодой и важный, в блестящей кирасе поверх одежи, — видимо, самый главный. Он подъехал ближе, глянул на меня. Потом спешился и сделал шаг к ближайшему кусту «медвежьего когтя». Потрогал прижатые к земле молодые листья носком сапога

— Эта трава есть на гербе моего отца****, — задумчиво молвил он. — Хочу я того или нет, но она говорит со мной. Сейчас она шепчет, что корни ее растут сквозь свежие лакомые кости… Что скажешь?

Молодой командир обернулся и смерил меня взглядом. Глаза у него были насмешливые и темно-синие, как фиалки.

— Тут освященная земля, — прошептала я, не особо задумываясь, что именно соврать. — Отец Матей, пока был жив, разрешил хоронить тут тех, кого нельзя на кладбище… Если баба скинула дитя или родила мертвого, или не успела окрестить… — я осеклась, испуганно глядя на всадников.

— Или удавила ублюдка, — добавил один из офицеров.

— Вот оно как, — молодец в кирасе продолжал пристально, не мигая, меня разглядывать: сверху вниз от макушки до ног, а потом опять вверх. Я чувствовала этот взгляд кожей: будто бы ветерок — теплый, пахнущий живым, словно лошадь дохнула, — прошел по ногам, задержался на животе, на груди… Красавчик улыбнулся: — А ты, стало быть, та грешница, что прикопала тут бастарда? Ты не слишком молода для этого?

Я не ответила: чего отвечать, он, сильный и властный, смеялся надо мной, жалкой холопкой. Фиалковые глаза моргнули и снова насмешливо уставились на меня. Ресницы у него были густые, длинные и темные, как пихтовые лапы. Я опустила взгляд.

— Далеко ли отсюда до города Таус? — спросил красавчик-офицер. Надо думать, тоже для потехи, лишь бы спросить, — сам, небось, знает.

— Миль шесть, — ответила я, продолжая разглядывать землю под ногами. — Как выйдете на большак, так вскоре будет деревня. И замок Ризмберк — он на горе, отовсюду видать. Вот от него на полночь по большому тракту, никуда не сворачивая…

— Вас понял, мадемуазель, — усмехнулся командир, не отрывая от меня взгляда.

— Если эта канава и есть то, что называют здесь большим трактом, значит, точно не промахнемся, — проворчал один из его спутников.

Красавец кивнул мне и легким движением взлетел на своего вороного… Уставился на этот раз сверху: ветерок обдал мою макушку. Усмехнулся, трогая с места коня.

Вскоре вся процессия скрылась за поворотом дороги. Я перекрестилась: вот же принесла нелегкая. Было ясно: эти, коли задержатся, узнают и про могилу, и про бой, и про все остальное-прочее… А еще б не ясно, если один из них был лесником, а самый главный, синеглазый красавчик в кирасе, которому трава нашептала о зарытых костях… Он был "водоворотом", — как я, бабка Магда и Зденек.

Так в моей жизни появился Фламинио… Фламинио Монтефиоре, который звал себя баронетом Беренклау цу Шёнрайт, — майор артиллерии, единственный и незаконный сын генерала — того самого, что расколотил зимой баварский корпус, причину наших бед****. Опасный и удалой, еще почище Губертека, хоть и не такой подлый.

У него в руках были козыри, но мне было, чем крыть; я не ворожила его и не губила. Сам справился.

_______________________________

*по обычаю первый и последний снопы надо молотить отдельно, а зерно с них освящать и использовать для нового посева.