Смерть не переменила ее сурового нрава, — переменило крошечное спеленутое дитя, что она несла на руках. Укачивая младенца, тетка Ева больше не смотрела в мою сторону.

Важно прошла Дорота-ключница — умная баба, куда там заступившей на ее место Зузанке. Дорота при жизни была набожна, а в замке мертвые не служили мессу, — что оставалось старой служанке, как ни пойти со всеми в деревенский костел? Дорота кивнула мне, из-за пазухи у нее выглянул черно-белый котенок. Тот самый: видать, умер, застудившись в колодце, куда его посадил змей-Губертек.

Угрюмо глянул дед Хвал, — староста, убитый пандурами прошлой зимой. Почесал шрам от сабли, который — я знала — тянулся поперек всей его груди, рассекая тело надвое. Ребенок, что спал на руках тетки Евы, надо думать, был его правнуком, но старосте и дела до того не было.

Прошли, степенно беседуя, двое солдат. Одного я узнала: то был батькин племянник Ян, что ушел в армию доброй волей от своей пьяной голоштанной семейки. Его приятель был мне незнаком, — видать, такая же рвань, ни кола, ни двора, вот и увязался в чужое село за компанию.

Тощий парень в мокрой одеже, в котором я с трудом признала утонувшего сына соседки Ярмилы, подмигнул мне и украдкой показал язык, словно ему все так же было восемь. Наверно, и я была для него все та же, хотя сделалась почти взрослой ведьмой.

Старики и старухи. Малые дети, что померли в холодную зиму или в летнюю страду, мальчик, что запропал в лесу и девочка, что утопла в болоте… Мужик, которого застрелил пандур, и другой, которого зашибло горящей балкой.

Отец Матей вышел на порог, осенил толпу широким крестом, благословляя… Кивнул мне, хотя и видел: я жива.

Петра не было. Не было и Томаша. И молодого барина, моего милого, о ком лила слезы и боялась, не было тоже.

— Неужто ты снова явилась за святыми дарами? — старая гекса, чья мать помнила великую войну, улыбнулась мне — одна из всех. — Чего ты так глядишь? Мне некуда идти: нашу церковь сожгли ваши солдаты, а потому я пришла сюда. И правильно, потому что встретила тебя… Ты все сделала хорошо, девочка, и в свой срок я убрала мою крапиву, спряла ее и соткала полотно на рубашку. И альрауне** я тоже выкопала — всего одну, я не выдержала бы больше. Зато взяла себе любовных золотых яблочек. Но я увидела, что ты не приходила после святого Иоганна, а потому припрятала несколько для тебя во мху под упавшим деревом, помнишь? Не бойся взять: когда я их прятала, была еще жива. Помнишь, я обещала тебя научить?

Ее карие глаза казались огромными, а лицо было бледно и бескровно.

— Что с тобой сталось? — начала я.

— Погоди!.. — она отмахнулась от моих слов, как от назойливой мухи. — Слушай. Возьми бешеную вишню**, дурман и белену, и омелу с дуба, и яблочко с альрауне. И «медвежий коготь»*** с той же могилы: он сделает тебя крепче стали, — только не бери его при солнце, иначе он сожжет тебя. Смешай с человечьим или волчьим жиром, но если его нет, — пойдет что угодно, хоть свиное сало. В ночь на Вальбургу вотри эту мазь в кожу спины между лопаток — и лети. Но вернись до рассвета: «медвежий коготь», помни, при солнце он яростен…

— Зачем?

— Ты ведь хочешь быть с тем, кого любишь?

— Он… — выдохнула я. — Он там, где ты? Скажи, там?! Ты видела его?!

— Нет, — баварка покачала головой. — Он жив, а я умерла. Меня убили, когда я надела крапивную рубаху на пандурского барона и сказала свою молитву. Этот здоровый черт догадлив, он понял, что его жжет не только порох… Мое тело там, в Пассау, на неосвященной земле…

— Эй! — мир перед глазами качнулся. На паперти было безлюдно, а рядом стоял Зденек в своей рваной рясе. — Я хочу сказать, ты зря водишь дружбу с мертвецами, сестра моя. Неужто в тебе так мало веры, что ты ищешь моего брата среди мертвых?

Я не успела ответить. В ближайшем дворе проорал петух, прочие отозвались ему нестройным хором с разных концов села.

— Уходи отсюда, да поживее, — добавил блаженный. — Скоро придет отец Шимон. А потом твоя Ленка… Он не позволит ей похоронить младенца на освященной земле, нет-нет, ведь бедное дитя даже не успели окрестить…

Я вздрогнула: сбылось… Ленку было жаль, впрочем, чему удивляться? Мир жил по своим законам: кто-то выживал средь битвы, хотя ядра и пули пропели отходную над его головой, а кто-то умирал в родной хате, едва успев увидеть свет. Я была здесь, а мой добрый ученый друг где-то далече, а потому я не пыталась больше объять необъятное в своем сердце. Без него душа лишалась крыльев и училась ползать, а все мое великодушие сворачивалось, как улитка внутрь панциря.

Но мы были живы — я и он, — и этого на сегодняшний день было более чем довольно.

__________________

*Душички, Задушинки — дни поминовения усопших у славян-католиков (1–2 ноября), сразу после Дня всех святых (31 октября) и связанные с этими днями местные поверья.

**В порядке перечисления: мандрагора (Alraune), белладонна (Tollkirsche), борщевик (Bärenklau). Гекса перечислила немного компонентов для Flugsalbe, «летающей мази", — легендарного галлюциногенного средства, дающего ощущение полета или даже реальный полет. Рецепта не знаю)

Глава 2. КРАПИВА

Глава 2. КРАПИВА

«Во всем учись видеть знаки: во сне, на небе, кругом себя, — говорила бабка Магда. — Бог всегда подает их нам, только не все могут различить. Хлеб ли в печи лопнул, закуковала ли кукушка на голый лес, нашла ли ты на дороге перо, встретила свинью или увидела падающую звезду, — все это неспроста. Просто так на свете и вовсе ничего не делается: от одного тянется нитка к другому и от другого к третьему, если где-то убыло, — в другом месте прибыло. Но коли прибывать будет все время на одну сторону, то свет перевернется. Потому не иди поперек, — лучше лишний разок оберечься, чем потом плакать. Но и сама не плошай: знай складывай себе знаки на будущую жизнь, зернышко к зернышку, чтоб вышел добрый хлеб. На то и ведьма, на том и стой».

— Что встала, кобылица, о чем задумалась? — окрик отца перебил мои мысли. — А ты пшла вон, пусть девка кладет, — прикрикнул он уже на мать, которая сунулась было разложить на ровном полу тока высушенные перед молотьбой снопы. — Башкой-то думай, старуха нерожалая, с твоего зерна и поле не родит!

«Будто я рожалая, ага, — думала я, раскладывая снопы в два ряда, колосьями друг к другу, первый и последний отдельно. — Меня и замуж-то не возьмет никто, забоятся: весь век не забудут, как Губертек из-за меня сгинул. Мать хоть немая — да нас всех родила».

Молотильня с пристроенным овином для сушки у нас была одна на четыре двора, и нынче был наш черед — последними, раз ведьмина семейка. Вроде как и в уважение: мол, опосля вас нечисть не привяжется. А вроде и со страху: а ну как отнимем у них урожай на тот год, коли вперед них обмолотим? После ухода Томаша работников у нас осталось только я да мать с отцом. Батька был пьян что ни день, у матери болела спина, — зато я удалась словно не дочь, а сын. А все равно троих сынов потерять — едва не вовсе сгинуть. Петр в солдатах, Томаш, сказывают, на большую дорогу подался, да и Гинек одно слово, что в своем селе: куда ему, важному, из старостиной семьи да к нашей?

«Я работница, меня, стало быть, не выдадут. И то добро. В одном беда, что в замок не вернуться, да и то, беда ли?». Отец ходил кланяться барину, чтоб тот оставил меня в селе…

— Отойди, — батька пихнул меня в бок. — Первый сноп Богу, первый ток полю, их хозяин обмолачивать должон, не девка. Мне ж и сеять.

Я пожала плечами: надо так надо, подняла цеп и медленно пошла вдоль ряда обычных, не первого и не последнего, снопов. При каждом взмахе тяжелое буковое било отлетало высоко вверх, описывая круг в воздухе, а когда я опускала его, — ударяло всей силой по колосьям, вышибая наружу зерна. Шаг за шагом, ровно солдат на марше: ать-два, ать-два, как цеп в руках — так и хлеб в зубах. Пройти ряд, развернуться и пойти обратно, а как пройдем, — встряхнем снопы вилами, чтобы вытрясти все зерно. Потом сгребем по углам солому, провеем хлеб от остатков. Сложим в мешки… И спрячем. Хранить припасы велено в замке за стенами и в лесном схроне, — пусть так и будет. Совсем рядом, за перевалом, творилось лихое дело, и как бы война к нам сюда не перехлестнула…

— Больно думать стала много, — снова проворчал батька. — Спортилась в служанках-то. Хватит, говорю, бить, вилы бери!.. Вот доработаешь все, барин сказал, а опосля Задушинок в замок вернешься, — и слава Богу, хоть до весны твоей рожи не видеть!..

Мать ругательски замычала, — да кто ее слушал?

* * *

Тучи неслись по небу, роняя одинокие капли, которые тоже пролетали изрядно наискось прежде, чем упасть на землю. Святой Матеуш** в этот год не обещал хорошей осени, зато привел с собой холода. «На святого Матуша — шапку на уши», — приговаривала бабка Магда, когда я была мала, повязывая мне платок. Берегла, знамо дело, единственную внучку, свою надежду передать духа и помереть без мук… «На святого Матуша коровам вымя присушит», — говорила она же. Мол, молока до Рождества не увидишь: своей коровы нету, а Ярмила не продаст и не обменяет, — самой мало. Я, глупая, молилась тогда, чтоб Ярмиле или ее противному сынку приключилась хворь, и они принесли бабке крыночку в оплату за зелье и заговор. Вот, видать, и намолила: мне было восемь, когда Марек утоп на мельничном пруду в такой вот холодный осенний день. Уже тогда на меня начали глядеть с опаской, — а уж с этого лета, когда сгинул мой несостоявшийся женишок, что обвинял меня перед Мраковским аббатом в черном колдовстве, а потом едва не убил…