Она смотрит на меня оценивающе, прежде чем ответить:

— Твоя кузина тоже будет?

Говорит негромко, и я уверен, что из-за музыки Доме не слышит.

Я качаю головой.

— Нет. Точно нет.

Её выражение лица смягчается, и она улыбается.

— Ладно. Тогда увидимся позже. — И подмигивает.

— Отлично.

Я тоже улыбаюсь, но, видимо, недостаточно искренне, потому что, когда ловлю взгляд брата, понимаю, что он меня насквозь читает.

— Ставлю на то, что это не она, — произносит он между делом, отпивая из бутылки.

Я сжимаю губы и делаю вид, что не слышал.

«Но могла бы быть», — отвечаю себе мысленно.

Должна быть.

Потому что с ней легко. Потому что она не пылает в моих руках. Потому что она не ставит под угрозу мою преданность и мой рассудок.

Она держит слово и, когда заканчивает смену, присоединяется к нам. Смеется с моим братом, разговор идёт легко, и мы от души веселимся, подначивая друг друга за дартсом.

Вечер проходит спокойно: наши родители отпустили нас без вопросов, ведь наш демон с ледяными пальцами пока не объявился. Нет клыков, нет рисков, нет предательства себя.

Доме решает, что пора домой.

— Ну… — бросаю взгляд на Мариам, которая делает вид, что не вмешивается, но явно ждет моего решения. — Я ещё немного останусь.

Брат кивает и пожимает мне руку на прощание, но при этом притягивает ближе и говорит прямо в ухо:

— Ты же знаешь, что клин клином не выбивают, да?

Я отворачиваюсь. Ненавижу, когда он заставляет меня чувствовать себя дураком.

— Это единственный способ, который мне известен.

Он улыбается с каким-то странным терпением и хлопает меня по плечу.

— Ну, удачи с этим.

Затем он кивает Мариам в знак прощания и оставляет нас одних.

Клин клином не выбивают.

Но сегодня ночью улыбка Мариам и тепло её тела помогают мне убедить себя, что мне этого хватает.

Глава 37. Ураган

Две ночи спустя мы стоим на кладбище, сражаясь с бешеным ледяным вихрем, матерящимся на всю округу.

Честно говоря, с этим анзу мы явно заигрались.

Мы знали, что он явится, и отец подготовил всё, чтобы попытаться сгустить его энергию, заставить его сделаться более телесным с помощью призывных ритуалов, потому что… ну, драться с ветром — удовольствие ниже среднего.

Мама, хоть и морщила нос, а скорее всего, еще долго будет ему это припоминать, всё же позволила отцу пойти договариваться с Дьяволицей. Я наблюдал за ними издалека, стиснув челюсти. Он просил её забрать гуля на эту ночь, чтобы мы могли использовать кладбище как поле битвы, щедро усыпанное защитными символами и пентаграммами, без посторонних злых существ, мешающих делу.

Она согласилась, и ни её, ни гуля нигде не видно. Похоже, наш демон её совершенно не интересует. После короткого разговора с отцом она лишь бросила на нас взгляд, отвернулась и ушла. Мы ей тоже не особо нужны.

И вот мы тут. Вся семейка Мюррей-Веласкес в сборе. Плюс Постре. Сражаемся с ледяными лезвиями, мчащимися на всех скоростях, и хлещущими нас ледяными потоками. Кажется, я видел в этом урагане пару глаз — ледяных, синих, беспощадных. Недосягаемых.

Нечему всадить оружие по самую рукоять. Не за что схватить. Нечего ранить или рассечь. Укутанный с головы до ног, я всё равно ощущаю, как воюю просто с воздухом, который пробирается под кожу, вырывает дыхание, а с ним — и всю волю к жизни.

Это не просто бесит. Это нечестно.

А, да, ещё у этой сволочи есть зубы. Осколки ледяных клыков вырастают, полосуют кожу — и исчезают.

Ну, не гад ли?

Неуязвимый. Неубиваемый.

Не знаю, в какой момент мы это осознаем. Кажется, все одновременно. Нам его не одолеть. Это выше наших сил.

Наши удары теряют ярость. Взгляды обмениваются поражением. Страхом.

Мы сами шагнули в пасть демона — и теперь он нас сожрёт.

И мы это знаем. Мы проиграем, но сделаем это вместе. Бежать — не вариант. Я, Доме и мама поняли это сразу.

Отец — нет.

Наверное, считает, что это его ответственность. Наверное, я бы сделал то же самое на его месте, если бы нашёл своего Френка, если бы у меня была жена и дети.

Он хочет выиграть нам время. Шанс сбежать.

Вступает в круг призыва и начинает повторять заклинания с удвоенной силой. Он использует гэльский — этот язык сильнее в разговоре с ледяными демонами, чем латынь просто потому, что ближе. Его голос звучит твердо, его выражение решительно, но мы знаем его слишком хорошо. Видим, как напряжены его плечи, как скрипят стиснутые зубы, как капли пота скатываются по виску, хотя вокруг мороз.

В руках у него — морозильная камера, подключённая к генератору в машине.

Да, весь антураж древнего мага пошёл насмарку. Но это был лучший контейнер для анзу, до которого мы додумались. Он должен напоминать существо по природе, чтобы оно само потянулось внутрь.

Мы все напрягаемся, увидев, как отец подносит морозильник. Он держит его высоко, не прекращая читать заклинания, словно в его руках — спасение мира, но… мы не ослабили демона достаточно. Мы должны были вымотать его перед этим моментом.

Отец торопится.

Он его отвлекает.

Он жертвует собой.

И это срабатывает мгновенно.

Демон слышит зов и издаёт яростный рев, который вспарывает нам барабанные перепонки. Он собирается в ледяную воронку, режет мне лицо осколками льда там, где маска не закрывает кожу, и швыряет на землю потоком пронизывающего холода.

Постре несётся ко мне, лает, касается моего лица ледяным носом. Я моргаю, стряхивая кристаллы льда с ресниц, и вижу сквозь метель — как снежная лапа обрушивается на отца.

— Папа! — кричу, вскакивая.

Я вижу кровь, вижу глубокие раны.

Но он всё ещё стоит. Держит морозильник, его губы не замолкают.

Мама тоже кричит и бросается на демона. Мы все бросаемся.

Но не можем пробиться. Мы лишь царапаем его штормовой след, едва пробиваясь вперёд.

Отец начинает качаться. Теряет слишком много крови.

Мы бьём ещё яростнее — но бесполезно. Ветер с ледяными лезвиями швыряет нас прочь, не оставляя ничего, на что можно напасть. Пули мамы бесполезны. Мои клинки тоже.

Я осознаю, что плачу.

Слёзы сына, который не готов хоронить отца, каким бы привычным ни было для него осознание, что рано или поздно хоронить придётся себя самого.

Я должен достать ядро анзу. Сейчас.

Должен…

И тут меня осеняет.

Отец падает на землю. Демон нависает над ним, смакуя победу, а нас, жалких мух, отмахивает порывами ветра.

Я стою за его спиной. Двигаюсь так быстро, как могу. Когда ветер сжимает меня в стальном кулаке, встаю, врываюсь в землю, опускаю голову, чтобы защитить лицо, и поднимаю халаджи.

Выдыхаю — резко, с силой всех эмоций, которые я держал взаперти, позволяя им наконец разорвать меня.

Я думаю о Колетт.

О её улыбке, её глазах, полных звёзд, о её лёгкости в движениях, о шутках, о её смехе на танцполе.

А потом — о её холодном взгляде, о сжатых кулаках, о том, как она молча кивнула, когда я сказал, что больше не хочу её видеть.

О том, как она просто приняла это.

Осколки мечты из серебра и черноты, рассыпающиеся в пепел.

Горечь её образа на моём языке.

Пустота, которую оставили наши воспоминания.

Вокруг меня вихрится снег, заставляя закрыть глаза.

Я открываю их — и демон уже передо мной.

Голодный.

Он жаждет «боли разбитых сердец».

Ну, братец, как видишь, я тоже умею учиться. Или хотя бы случайно запоминать твои конспекты.

И я вонзаю клинок в его ледяное сердце.

Глава 38. Ритуал

Ну, или пытаюсь.

Потому что демон не так уж и глуп. Он материализовался прямо передо мной, с жестокой улыбкой из ледяных сосулек, его грудь почти касается моего оружия — точно, как я рассчитывал. Но его ледяная рука сжимает мою, удерживает.

Я напрягаюсь, пытаюсь надавить, но его смертельный холод перекрывает мне кровь, угрожая отнять всю руку. Сжимаю зубы, направляя последние силы в лезвие. Еще чуть-чуть. Еще один дюйм. Словно толкаю целую ледяную глыбу.

На долю секунды я замечаю серебристую вспышку внутри его прозрачного тела. Затем демон вздрагивает, откидывается назад, и его хватка ослабевает. Теперь уже без препятствий мой халаджи вонзается в его грудь до самого эфеса.

И анзу взрывается.

А потом всё происходит слишком быстро.

Отец, собрав последние силы, читает заклятие, чтобы остановить кровь. Благодаря этому мы успеваем прижечь раны нитратом серебра, работая с точностью и хладнокровием людей, которым с детства приходилось каждую ночь бороться за свою жизнь. Затем, так как я самый быстрый за рулем, мчусь в больницу, и там его, наконец, зашивают.