Когда маме сообщают, что отец вне опасности, она смотрит на меня с гордостью, хвалит за то, что я убил анзу. Доме тоже гордится, обнимает меня крепко, как в детстве. Это новый взгляд для меня. Сколько лет я сам смотрел на него так же, мечтая хоть немного ему соответствовать. И вот теперь — наоборот. От этого внутри что-то сжимается.

Теперь на моем предплечье новая отметина. Крупнее остальных. Мама играла с линиями, чтобы придать ей особый оттенок — ледяной. Это не просто шип, это сосулька, чтобы я никогда не забыл свою победу. Целую неделю она будет ходить, расправив плечи, с улыбкой, на которой написано: Это мой сын. Она уже рассказала обо всем Альянсу, и мне приходят формальные поздравления. Еще и за того вампира, с которым я справился в одиночку. Ну раз уж хвастаться — то по полной программе.

Но когда я смотрю на этот шип, я не могу улыбнуться. Я знаю, почему он здесь. И из-за кого. Это не знак триумфа, а напоминание о потере. Доказательство, что я оставил окно открытым, и холод пробрался прямо в сердце.

Надо было его получше утеплить. Просто я никогда не думал, что оно может простудиться.

И всё же, разглядывая татуировку, я вспоминаю ту серебряную вспышку, что настигла анзу раньше моего лезвия. Именно она его сломила. В той буре ничего не было видно. Я подумал, что это Доме, но нет. Он бы упомянул. Отец был на земле, мама с ним. Кто-то спас нас. Меня.

А почести достались мне.

Я чувствую себя самозванцем.

Замечаю, как отец всё чаще смотрит на меня, когда я становлюсь тише, пассивнее. Его светлые глаза умеют читать то, о чём он сам предпочитает молчать. И от этого взгляда меня бросает в дрожь.

Мы берём несколько дней на восстановление — физическое и моральное. Отец, которому предписан строгий покой, заполняет это время, роясь в своих бесконечных древних кодексах. Ему всегда мало. Всегда остаётся еще одна тайна, которую надо разгадать.

Через несколько ночей он выходит на первую после ранения проверку территории, и я иду с ним. Выйти на воздух, почувствовать в пальцах вес оружия, подставить лицо лунному свету. Охотнику это необходимо, как воздух.

Мы оказываемся на кладбище. Думаю, это тоже своего рода необходимость. Запах гранита и кипарисов. Шёпот смерти.

А потом отец направляется к Дьяволице, и я понимаю, что, возможно, наш путь был не таким уж случайным.

Я держусь в стороне, стою, опустив взгляд, черчу носком сапога круги в пыли. Делаю вид, что мне всё равно. Но слушаю.

— Я нашёл ритуал, который освободит её, — говорит отец.

Оба поворачиваются к девочке-гулю.

После долгого перерыва Постре встречает её радостным лаем, виляет хвостом, обнюхивает, облизывает лицо. Та издаёт что-то вроде смеха и уходит с собакой, выслеживать мелких грызунов.

Колетт сжимает губы, сглатывает.

— Она будет страдать?

— Не должна. Это мирный ритуал. Призыв к покою, к вечному сну.

Она смотрит на гуля. Несколько секунд. Потом кивает.

— Когда?

— В новолуние.

— Значит, через два дня.

— Да.

Колетт делает глубокий вдох — хотя в нём нет необходимости — и снова кивает.

— Хорошо.

Отец чуть склоняет голову и уходит.

Я пытаюсь сдержаться, но всё же поднимаю взгляд. И холод проходит по моей спине, когда наши глаза встречаются.

Её взгляд — тёмный, бездонный. Полный боли.

Я понимаю, что, возможно, она вот-вот потеряет единственное, что напоминает ей о дружбе.

Мы с отцом уходим, я свищу Постре, чтобы следовала за нами.

Но её одиночество и боль остаются у меня в груди.

Две ночи спустя, как и было обещано, мы снова здесь: отец, Постре и я. Опять на кладбище, среди ладана, рун и начертанных в земле знаков. Не спрашивайте, я не разбираюсь, но покорно следовал указаниям отца, помогая ему готовить всё с заката.

Я сижу на корточках, устанавливая последнюю свечу на вершине нарисованного на земле многоугольника, когда чувствую, как сжимается живот — будто перед падением на американских горках, — а по спине разливается приятное покалывание, волосы на затылке встают дыбом. Поднимаю взгляд. Бах. Даже направлять его не нужно. Он сам тянется, как магнит. Как выстрел.

Вот она. Колетт, Дьяволица среди могил. И я понимаю: даже будь я слеп и глух, всё равно бы её нашёл. Потому что чувствую её внутри. Как компас, направляющий мои чувства.

Её глаза встречаются с моими, прямые, как стрела. Кажется, она тоже ощущает эту связь, от которой не сбежать. Две стороны одной монеты, бесконечно вращающейся в воздухе. Охотник и жертва, преследующие друг друга, не зная, кто есть кто.

Да, наверное, это заклятие держит нас в плену.

Я говорю себе: она вовсе не так красива, а я не такой дурак, когда она выходит из-за надгробий, а позади неё угасающий свет солнца истекает кровью. Распущенные волосы, венок из белых цветов, легкие волны ниспадают на соблазнительные линии её обнажённых ключиц. Простое белое платье, лёгкий ветер играет его подолом, скользя по её ногам.

У нас белый — цвет траура. Мы носим чёрное всю жизнь, но белое — для прощания. Свет, чтобы забрать страдания. Свет, чтобы вести души, посвятившие себя битве во тьме. Свет, чтобы отличаться от них, нелюдей, наших врагов и палачей.

Она не должна носить белое. Мы никогда не будем на одной стороне.

Я сжимаю кулаки и отвожу взгляд.

Она прекрасна, но это из-за проклятия.

Я скучаю по ней, но это из-за проклятия.

Я её ненавижу, но это — только моя вина.

Потому что это другая ненависть, не та, что испытывает мать, ненависть охотника к вампиру. Эта ненависть царапает и рвёт. Жгучая боль в груди, крик, застрявший в горле. Я хочу подойти, но стоит сделать шаг — я сгорю и забуду, кто я.

Когда она приближается, я отступаю к отцу. Он уже сидит на земле, скрестив ноги, перед ним раскрытая книга. Он и Дьяволица обмениваются взглядами. Кивок. Всё готово.

Мы ждем, пока земля разверзнется и Рони поднимется на поверхность. Разложившаяся, гниющая, тело, от которого смерть отвернулась.

С бесконечной нежностью Колетт вплетает ей в остатки волос цветы, надевает новое красивое платье — цвета охры, с оборками, — поверх её истлевших лохмотьев. Рони в восторге, кружится, смеётся, глядя, как летит подол. Потом бежит за своей левой рукой, которая отвалилась при выходе, и снова приделывает её к запястью.

Я подхожу. У меня тоже есть подарок. Плюшевый пёсик. Похож на Постре. Протягиваю его и заглядываю ей в единственный глаз с улыбкой. Мы слишком много играли по ночам, чтобы я не привязался к ней.

Настоящая Постре крутится вокруг, виляя хвостом, лижет Рони в лицо. Или прощается.

Потом мы оба делаем шаг назад и смотрим на отца. Он кивает. Пора.

— Нужно, чтобы она оставалась в центре, — предупреждает он Дьяволицу.

Я щёлкаю языком. Не самая простая задача. Наша малышка-нелюдь вечно неугомонна. Но Колетт согласно кивает.

— Я её удержу.

Берёт её за руку, бережно ведёт.

— Пойдём, расскажу тебе сказку. — Она усаживается и обнимает девочку, заключая её между скрещённых ног.

— Мы не знаем, как это повлияет на тебя, — говорит отец.

— Заклинание, чтобы найти покой? — вскидывает бровь Колетт.

Отец молча кивает.

— Возможно…

Колетт усмехается уголком губ.

— Пусть будет так.

Отец склоняет голову, принимая её решение, а у меня в животе неприятно тянет. Не предвкушение, не выброс адреналина. Нет, это сродни спазму. Тяжёлому, давящему, полному страха.

А если Колетт уйдёт? Если тоже…

«Мы выполнили бы свою работу», — шепчет голос. Голос, которому я должен верить.

Но моя нога не слушается. Делает шаг вперёд, будто пытаясь остановить это.

Я заставляю вторую ногу остаться на месте и замерзаю у края круга, наблюдая. Она не смотрит в ответ ни разу. Вся её концентрация на Рони. Она удерживает её в плену истории, нашёптываемой голосом, полным магии и тайн, пока отец начинает свои песнопения, призывая стихии.

Иногда Колетт поднимает глаза к небу, смотрит на созвездия, и я, не слыша её слов, представляю, что она рассказывает о девочке, мечтавшей о звёздах. Девочке в чёрном и серебре, которая танцевала под луной, думая, что её судьба — там, наверху, зовёт её. Пока не упала.

Поднимается потусторонний ветер, шевелит мои волосы, швыряет пыль в глаза. Листва кружится, земля поднимается в воздух. Верхушки деревьев гнутся. Птицы вспархивают прочь. Постре скулит, а Колетт сильнее прижимает к себе Рони.

Когда ветер стихает, воцаряется тишина. Отец замолкает. Всё кончено.

Я задерживаю дыхание, моргаю, смахивая последние песчинки, мешающие видеть.

Фигуры в центре круга застыли. Сердце бешено колотится, рвётся наружу, вперёд, к ним.

Я делаю этот второй шаг, пересекая черту.

Колетт шевелится, и я замираю. Вдыхаю. И только тогда осознаю, что не дышал.

Она смотрит вниз. Рони лежит у неё в руках, её голова покоится на груди, веки сомкнуты. Спокойная. В мире. Спящая, с венком на голове и золотым платьем.

Колетт склоняет голову. Одна-единственная кровавая слеза скатывается по её щеке.

— Найди свою маму, Рони. Теперь ты свободна.

Она стирает слезу, разглядывает её на пальце. Алую. Касается клыков, закрывает глаза, и под веками проскальзывают ещё две.

Но быстро берёт себя в руки. Стирает следы, поднимается, крепко обнимая тело Рони. Подходит к её могиле, а я хватаю одну из лопат, что принесли, и присоединяюсь.

Мы не произносим ни слова. Даже когда отец тоже помогает, даже когда Постре роет лапами, выбрасывая комья земли.